Читаем Время других. Книга про поэтов полностью

Ушлые литературоведы, любящие объединять всех и вся в литературные группы под затейливыми брендами, позднее расфасовали тогдашних участников наших поэтических бдений на Маяковке по разным разделам: метаметафористы, полистилисты, концептуалисты, иронисты, герметисты, традиционалисты, постакмеисты и т. д.

И они правы.

Что общего между поэтикой Жданова и Искренко? Аристова и Арабова?

Кроме того, что это – стихи.

Пожалуй, это и было главным.

Это были стихи. Ворованный воздух. Территория свободного дыхания.

Силовое поле, центр притяжения поэтического поколения.

Так много всякого клубилось вокруг студии Ковальджи, что всех, кого затягивало, с ходу не вспомнишь, всего не перескажешь, а чего-то и не заметил…

Вот, скользя по новостям культурной жизни на модном сайте, натыкаюсь на знакомые имена в интервью одного режиссера, основателя волгоградского фестиваля авангарда: «В то время я был молод и мобилен, мотался по стране, по всяким фестивалям, по андеграундным точкам в Москве и других городах, уже многих подпольщиков к этому времени знал. И вот однажды в Москве я познакомился с Александром Ерёменко, мы с ним пришли в журнал „Юность“, в литературную студию Кирилла Ковальджи, где собирались все представители новой поэзии, и там я познакомился с Дмитрием Приговым…» Так, судя по интервью, возник один из первых в стране фестивалей авангарда «Неопознанное движение».

Грешен – не помню явления волгоградского авангардиста, да и с Приговым мы по-настоящему сблизились не в студии, где он мелькнул пару раз беззаконной кометой, а в наследовавшем студии по прямой не менее легендарном клубе «Поэзия».

А это уже 91-й год. На всех телеканалах – лица трех погибших во время августовского путча.

Одного – показалось – узнал. Да, это был Илья Кричевский, незадолго до гибели появившийся на наших студийных занятиях… Читал тогда: «Ужасно обидно погибнуть вот так, / Если иначе нельзя…»

Мы были очень разными не только в стихах, но и в жизни.

Мы были очень разными, но мы были очень вместе.

Собственно, об этом Ерёма и написал тогда: «Кали-юга – это центрифуга. / Потому, чтоб с круга не сойти, / мы стоим, цепляясь друг за друга / на отшибе Млечного Пути…»

(Кирилл)

Учить быть свободным, учить свободному дыханию – бессмысленно.

Можно самому быть свободным, тогда и другим легче дышится.

Так же бессмысленно, невозможно учить кого-то быть поэтом.

Кирилл Ковальджи не учил, не наставлял, не поучал.

Я бы назвал то, как он вел студию, «литературно-педагогическим дзен-буддизмом». Что бы ни читалось – вплоть до самого радикального, крамольного, выламывающегося за все тогдашние рамки, – он оставался спокойным, доброжелательным, ироничным, невозмутимым. Он оставался собой.

Завершая очередное беспощадное обсуждение, Кирилл любил заводить разговор о будущей книге:

– Когда будете готовить сборник, стоит эти два стихотворения переставить, а начать хорошо бы с этого…

Мне это казалось абсурдным.

Какие книги, какие сборники, если никакой перспективы напечатать такие стихи, такие книжки в возлюбленном отечестве не просматривалось. Да никто особенно и не рвался…

Однажды я не выдержал, раздраженно бросил:

– Вы же понимаете, что никто никогда ничего подобного здесь не напечатает, тогда зачем эти разговоры про будущие книги?

Кирилл со своей непередаваемой интонацией ответил:

– Да что вы, Женя, вот увидите – все изменится, выйдут книги, будут и чтения, и премии, и признание…

Я посмотрел на него с изумлением.

Он был как будто здесь, с нами, но и – вне, в каком-то ином пространстве, ином времени.

Откуда это в нем?

В той давней своей статье я пытался найти истоки в его нетиповом для советского человека детстве:

«Ковальджи родился и вырос в мифической захолустной Бессарабии, о которой достоверно известен только тот хрестоматийный факт, что по ней шумною толпой кочуют цыгане.