Читаем Властелины моря полностью

Древние греки отдавали себе отчет в том, что строительство флота – это такое предприятие, у которого будут ясные политические последствия. Флотское дело, опирающееся на мышечную силу и пот людских масс, неизбежно ведет к установлению демократии – от морской силы к силе демократии. Афины в этом смысле являют собой наиболее выразительный пример: величайшее наследие афинского флота – это и впрямь радикальная демократия. В «Политике», написанной Аристотелем в годы, когда он преподавал в Ликее, в Афинах, философ называет конституцию Афин «демократией триеры». Корни ее он усматривает в греко-персидских войнах: «Афинская демократия укреплялась людскими массами, служившими на флоте и одержавшими победу при Саламине, ибо достигнутое в ее результате ведущее положение Афин опиралось на их морское могущество».

Таким образом, флот стал колыбелью прямой демократии Афин. А также основой распространения демократических форм правления во всем древнегреческом мире и инструментом защиты Афин против врагов демократии дома и за границей. В своей «Риторике» Аристотель отмечает, что некий политик, по имени Пифолай, однажды произнес речь, в которой назвал «Парал», флагманский корабль афинского флота, «большой народной дубинкой» (этот Пифолай явно был ранним воплощением Тедди Рузвельта [1] ).

Нечего говорить, что, помимо всего прочего, военный флот стимулировал развитие торговли и обеспечивал ее безопасность. Ну а морская торговля, в которой тогда, как, впрочем, и сейчас, первую скрипку играли греческие суда, способствовала превращению древних Афин в богатейший город Средиземноморья. Пирей – афинский порт – сделался средоточием международной торговли, охватывающей восточное Средиземноморье, Адриатику, Тирренское, Эгейское и Черное моря. В многочисленных лавках агоры оживленно торговали африканскими изделиями из слоновой кости, балтийским янтарем, китайским шелком. Персидские павлины полагались, кажется, сугубо дипломатическим подарком, как сегодня панда. Наряду с экзотическими предметами роскоши трюмы кораблей ломились от бытовых товаров вроде вина, соленой рыбы, строительного камня, леса. Благодаря Афинам морская торговля зерном, этим хлебом насущным самого Сократа, нашла большее развитие в Северном Причерноморье (Скифии), на Сицилии или в Египте, нежели в Аттике, прямо за городскими стенами. Далекие горизонты, делавшиеся благодаря флоту ближе, позволяли тому же Сократу говорить: «Не называйте меня афинянином. Я гражданин мира».

Жизнь, тесно связанная с морем, питала свободный дух эксперимента и исследования. В отличие от многих соседних городов Афины широко открывали ворота заморским гостям, не важно – грекам или варварам, более того, всячески поощряли их к оседлости, охотно предоставляя гражданство. Терпимость афинян простиралась до того, что они разрешали иностранным купцам устанавливать собственные святилища (храмы) своим богам в стенах Пирея. Такой либерализм был редкостью. На сопредельных землях, в таких странах, как Спарта или Фивы, пехотные фаланги сдерживали рост и развитие. Военные режимы Греции отличались ксенофобией и хронической подозрительностью к просвещенности, а также к любым переменам. Спарта была антиподом и соответственно заклятым врагом Афин золотого века.

В отдаленной перспективе дух Афин оказался более гибким и долговечным, чем дух Спарты. Через десять лет после так называемого падения Афин (404 год до н. э.) и победы Спарты в Пелопоннесской войне герои афинского флота вернули городу независимость и восстановили демократическое правление и флотские традиции. А при жизни уже следующего поколения Афины изгнали спартанцев и вновь стали властелинами морей. Вместе с возрожденным золотым веком – этим прямым результатом возрождения флота – пришли исторические штудии Ксенофонта, скульптуры Праксителя, философские диалоги Платона, речи Демосфена и научные труды Аристотеля. Да и сам флот, как институт, достиг в IV веке до н. э. невиданного расцвета. Ко времени последнего столкновения с македонянами, когда Спарта окончательно рухнула под напором Афин и других греческих городов, общее количество триер в восстановленной афинской верфи достигло четырехсот, значительно превзойдя показатели времен греко-персидских или Пелопоннесских войн.