Читаем Властелины моря полностью

Эфиальт был одним из тех немногих афинян, чьи имена возникают в «Илиаде» и «Одиссее». Согласно мифу, Эфиальт вместе со своим братом Отом, отличавшимся, как и он, недюжинной силой, дабы добиться любви Геры и Артемиды, замыслили взгромоздить на Олимп гору Оссу, а на нее Пелион. Это были истинные дети моря. Их мать, юная девушка, влюбленная в Посейдона, зачала близнецов, омочив себе колени морской водой. Достигнув зрелости, братья заковали в цепи могучего Ареса, тем самым бросив вызов богам. Повторяется история с Кимоном, которому молва, как помним, приписывала связь с Тесеем, – древний миф освящает своим авторитетом повседневные события. И стало быть, вызов, который афинянин по имени Эфиальт бросает властителям, пребывающим на Холме Ареса, даже в глазах его противников обретает некую божественную предопределенность.

Начал Эфиальт с того, что призвал отдельных ареопагитов к суду по обвинению в недолжном поведении: так, при помощи юридических процедур он добивался политических целей. Далее, бросив некоторую тень на почтенный совет, он предпринял широкомасштабное наступление на привилегии и прерогативы, которыми наделили себя его члены. В результате были приняты новые законы, по которым ареопаг оказался подотчетен совету пятисот, народному собранию или судам. В конце концов в ведении ареопага не осталось ничего, кроме двух случаев: убийство и ущерб, нанесенный священным оливковым деревьям. В качестве торжественного символического жеста Эфиальт убрал таблички с начертанными на них законами из традиционного места, где они всегда хранились, – из Акрополя, и перенес на агору, где каждый мог прочитать и свериться с ними.

В Греции революция обычно означала стасис – кровопролитное гражданское столкновение кланов. Но радикальные перемены, затеянные Эфиальтом, осуществила не вооруженная уличная толпа, но собрание путем, как и положено, поднятия рук. Это была бескровная революция, но нашелся-таки убийца-одиночка, который заколол самого Эфиальта. Убийцу не нашли, но стало известно, что это уроженец Танагры в Беотии, выполняющий чей-то заказ, но чей – не узнали. Миф повествует, что братьям выкололи стрелами глаза и приковали в Аиде к колоннам, где их уши вечно терзал крик совы. Ареопагитам и их сторонникам из аристократической среды, наверное, и таких мучений для человека, отнявшего у них власть, показалось бы мало. Но в глазах большинства афинян Эфиальт умер героем.

Факел радикальной демократии был передан сыну Ксантиппа Периклу, преисполненному решимости продолжать реформы. Десятью годами ранее, совсем еще молодым человеком, Перикл оплатил постановку «Персов» Эсхила, положив тем самым начало своей карьере на общественной ниве. Подобно Фриниху в «Финикиянках», Эсхил изображает сражение при Саламине глазами персов, а победа афинян предстает частью божественного возмездия Царю царей. Эсхил – не только первый афинский драматург, отмеченный печатью гения, он был еще и ветераном Саламина, так что поэтическое воображение питалось личным военным опытом автора. В пьесе есть строки, намекающие на демократические убеждения Перикла. Персидская королева-мать спрашивает, имея в виду афинян: «Кто пастырь их, кто стадо их ведет?» И хор персидских старейшин ответствует: «Никто ничьими их рабами или подданными не зовет».

Теперь, перевалив за тридцать, Перикл имел за спиной собственный славный опыт морских сражений. После победы на реке Эвримедонт он водил эскадру из пятидесяти триер в район восточного Средиземноморья. Продолжатель революции, начатой Эфиальтом, Перикл пустил часть богатых финансовых запасов Афин на учреждение денежного довольствия присяжным заседателям. Благодаря ему неимущие граждане получили возможность отвлекаться от повседневных трудов, входя в состав большого (до 501 члена) жюри, отправлявшего на агоре правосудие. Таким образом, демократизировалась и юридическая система Афин. Через шесть лет после смерти Эфиальта было официально объявлено, что на должность архонта могут претендовать представители сословия гоплитов. А в конечном итоге такая возможность была предоставлена и фетам.

Стремительному расширению демократии пытался, хотя и тщетно, противостоять один видный афинянин. Кимон предпринимал всевозможные усилия, чтобы вернуть ареопагу его прежнее положение. Своими победами на море он даже больше Фемистокла способствовал укреплению низших слоев общества, но последствий этого предугадать не мог. Точно так же не предвидел Кимон перемен в симпатиях и антипатиях сограждан, в результате его восхищение Спартой стало восприниматься чуть ли не как предательство. Сильнейшее землетрясение опустошило территорию Спарты и спровоцировало бунт мессенских илотов, однако спартанцы решительно отвергли предложение Афин о помощи. Возмущенное их недоверием и подозрительностью, собрание расторгло столь лелеемый Кимоном союз. А ведь сколько он твердил, что Афины и Спарта подобны двум лошадям, впряженным в одну колесницу, и коли захромает одна, то худо придется всей Греции.