Часть денег, полученных на Босфоре, была переведена в Афины, в результате чего город начал возвращать себе былое финансовое благополучие. В Акрополе архитекторы и строители возобновили работы по возведению нового великолепного храма, названного Эрехтейоном. Победы на море, как и приток заморских товаров, также способствовали расширению масштаба общественных работ и благодарственных подношений богам. Теперь казна имела возможность платить ремесленникам за украшающие Эрехтейон мраморные статуи и колонны. Вход в новый храм, невесомый и загадочный, в отличие от массивного, отличающегося четкими пропорциями Парфенона, шел через высокое крыльцо, где шесть мраморных дев поддерживали, наподобие колонн, крышу. Взгляд этих молодых сильных женщин был устремлен через развалины разрушенного Ксерксом старого храма на Парфенон; они словно стали молчаливыми наблюдательницами проходивших каждое лето панафинских процессий. Лучшего места, чем Эрехтейон, для священного древа Афины – оливы – не придумаешь, но новый храм символизировал собой поклонение и другому богу – Посейдону. Здесь возвышался алтарь в его честь, здесь имелась веха, указывающая на место, где Посейдон ударом трезубца повелел возвести Акрополь, наконец, здесь был прорыт глубокий колодец Посейдона с соленой водой, то есть «Море». Афиняне верили, что если склониться над колодцем, при порыве ветра с моря тут можно услышать шум прибоя.

После трех лет сражений во имя Афин Алкивиад решил, что может без опаски вернуться домой. Последним знаком дарованного прошения стало избрание на пост стратега in absentia (заочно), да и не флотом на сей раз, но собранием, проголосовавшим на Пниксе за кандидатуру Алкивиада. В это время он находился на Самосе – острове, который и стал свидетелем поворота судьбы Алкивиада и откуда он двинулся в долгий путь домой.

Большинство экипажей, как и самих судов, не были в Афинах уже много лет, и Алкивиаду хотелось превратить возвращение на родину в настоящий триумф. Трюмы всех своих двадцати триер он наполнил носовыми украшениями спартанских боевых кораблей, а к бортам велел прикрепить спартанские щиты и другие трофеи. На мачте флагманской триеры трепетал пурпурный парус. Знаменитый виртуоз играл на флейте, а не менее знаменитый исполнитель пел гимны. Сам Алкивиад, как и его боевые товарищи, надел на себя гирлянды из листьев и цветов. По дороге он зашел на остров Парос и даже, сделав крюк, в спартанскую бухту Гитиум. Тут Алкивиад тревожно выискивал признаки судостроительства, что его очень беспокоило. Он даже демонстративно выставил добытые у Спарты трофеи на спартанских же берегах. Алкивиад словно напоминал им, как напомнил в свое время афинянам: я жив еще.

Но в Пирее триумфатора охватило некоторое смятение. Толпа на молу собралась огромная, крик стоял оглушительный, и, не будучи уверен, то ли его приветствуют, то ли проклинают, Алкивиад не сходил на берег, пока не разглядел среди других своего кузена Эвриптолема и других родичей. Они радостно размахивали руками. Только тут он решился сделать шаг на сушу. Доброжелатели окружили Алкивиада. Одни смеялись, другие плакали, старались прикоснуться к нему. Кто-то увенчал его короной, словно спортсмена-победителя, божественного героя – или царя. Окруженный друзьями, Алкивиад медленно двинулся вдоль Длинной стены.

При первой же возможности он предстал перед советом, а затем обратился к собранию. Народ отменил смертный приговор, вернул ему гражданство и собственность, более того – провозгласил стратегом-автократом, то есть верховным главнокомандующим морскими и сухопутными силами. Жрецы и жрицы сняли с него проклятия. Мраморные плиты, на которых был высечен текст приговора Алкивиаду, были подняты с места, спущены вниз и брошены в море, откуда они уже больше не вернулись на землю. Чудесные слова, вложенные Эврипидом в уста Ифигении, оказались пророческими: «Любое море исцеляет раны».

Глава 15 О героях и цикуте (407—406 годы до н. э.)

Моя постель. Здесь, пеною морской

Лелеемый, я насыпи и слез

Лишен, увы!

Теперь, когда источник постоянного поступления дани иссяк, собрание постоянно испытывало острую нужду в наличных. Вместо того чтобы, снабдив своих стратегов вместительными денежными сундуками, посылать их в море, афиняне усвоили дурную привычку требовать от них повышения жалованья экипажам, коль скоро те делают свое дело. Так войны не ведут и уж тем более их не выигрывают. Все это вело к многочисленным злоупотреблениям, начиная с вымогательства денег у нейтральных прибрежных городов и кончая обыкновенным пиратством и использованием услуг наемников в местных конфликтах, не имеющих прямого отношения к Афинам. Иные стратеги от безысходности даже использовали членов своих экипажей в качестве простой рабочей силы. Гребцы бросали весла и в страду собирали урожай фруктов.