Читаем Вирикониум полностью

Эльстат Фальтор, первый из погребенных посреди Малой Ржавой пустыни, кого вытащил из тысячелетнего небытия Гробец по прозвищу Железный Карлик, ничего не помнил о своей прошлой жизни. На каждом шагу его преследовали и терзали сомнения, которые он не мог объяснить даже самому себе. Его тело, его кровь, самые его зародышевые клетки знали — по крайней мере, так ему казалось. Но в языке, на котором Фальтор разговаривал каждый день, не находилось слов, чтобы рассказать себе, на что походила его жизнь во времена холодного послеполуденного безумия. До него дошли только смутные намеки. Трепещущая сеть его нервной системы привычно ловила послания, рассеянные по тысячелетиям, но пыль последних подсказок рассеяли ветра времени.

В первые месяцы после своего возрождения он постоянно видел сны. Огромное серебряное насекомое, громко щелкающее, металлическое — он наблюдал все главные точки его жизненного цикла… Женщина, одиноко сидящая в комнате, такой высокой, что ее потолок превращался в сплетение теней, пряла золотую нить, которая, по собственной воле, мерцая, вдруг начинала подниматься у нее из рук, пока не заполняла целиком таинственное, огромное, шепчущее пространство у нее над головой. Эти образы не раз вставали у него перед глазами среди руин и изрытых рытвинами и колеями дорог Квошмоста с его забитыми гниющей рыбой складами и мертвыми детьми, во время долгого зимнего марш-броска через заледенелые перевалы Монарских гор, в разгар штурма Северо-восточных Врат. Они появлялись и заслоняли картину сражения: насекомое с ничего не выражающими фасетчатыми глазами и женщина, подобно пауку, прядущая драгоценную нить…

Часто Фальтор наблюдал, как без жалости кромсает ее панцирь или обагряет ее рукава кровью. Однажды, когда он с боем прорывался по улицам Вирикониума, чтобы над грудами трупов северян пожать руку карлику со странным именем Гробец, огни Протонного Крута на миг обернулись странным корчащимся мотком пряжи, который выпускала из себя женщина. Трескучая дуга-молния соединила прошлое с настоящим, прошив мозг. Ослепленный, Фальтор упал ничком и лежал как мертвый, не в силах разобрать, что реально: нежный шепот городских огней или гудящее золотое облако…

Но даже эти зацепки исчезали одна за другой — хотя лишь по ним можно было определить свое положение в бушующем море хаоса, что уносило Эльстата Фальтора прочь от гавани его второго детства. Он непрерывно вспоминал, но воспоминания возникали словно сами собой. Это напоминало бурную реку в ночи: время от времени какой-нибудь обломок сухой веткой всплывал на поверхность и снова исчезал среди плавучего мусора, в котором ничего не разобрать…

Чье-то лицо, качаясь в воздухе, точно пузырь, преследовало его среди сумеречных стеллажей фамильной библиотеки. Оно приближалось вплотную… Вздрагивало, как от толчка, под воздействием какого-то всплеска чувств, которые до этого времени таились под спудом, распадалось… И вновь отступало, с шипением втягивая воздух.

— Что ты делаешь? — спрашивали они… Кто?

Они были за стенами, но он не знал, где…

Спотыкаясь, Фальтор пробирался по артериям своего дома.

Мозг гудел и трепетал от неведомой мощи, которой в нем прежде не было. Он обнаруживал покои и тайные темницы, которых никогда не видел прежде. Руки высовывались из-за каждого поворота — и манили, подзывали…

Высокие бесформенные башни из живой плоти, выращенные из плазмы древних млекопитающих, трубили и стонали над заброшенными пустошами иного континента. Их жуткие насмешливые голоса переливались на ветру — то где-то в отдалении, то совсем рядом. «Естественная философия — это злоупотребление изобретательностью, — утверждали они, не давая отречься от этой ереси. — Это замок на песке, где царит вечная ночь…»

Город распластался перед ним во влажном, обманчивом свете дня, точно затопленный сад, где когда-то велись раскопки. Туда можно было попасть по лестнице из костей.

— Я спускаюсь!

Из этих скудных обломков мертвой культуры, которые лишь сбивали с толку, Фальтор пытался создать себе прошлое и обрести то, что есть у любого человека — некую точку зрения, основанную на опыте и позволяющую судить о собственных поступках. Но в итоге ему оставалось лишь сидеть на берегу потока своих воспоминаний и выуживать то, что проплывало ближе. Когда приходилось иметь дело с новой реальностью, реальностью культур Заката, эти находки редко помогали. Был ли вообще прок от его улова? Как сказать. Каждая из этих утопленниц, извлеченных из тины одного воплощения, могла заразить восприятие другого. Нормальные воспоминания представляют собой образ — звук, аромат, видение лица или места. То, что вспоминалось Фальтору, представляло собой скорее действия: он чувствовал, что тело вынуждено их выполнять, но исключительно с согласия разума. Казалось, мускулы помнили то, чего он не делал — но помнили и само действие, и отклик.