Читаем Via Combusta полностью

– Димка, дружище, ты сам не понимаешь, что ты говоришь! – глотая комок и практически рыдая, прокричал другу Роман. – Чем ты мне можешь помочь? Главное – как, Дим? Если друг у тебя дурак такой? Вот чем? Ты мой брак с Машей восстановишь, который я сам и пустил под откос своими руками? Ты время назад можешь отмотать? Ты Катю и маму мою сам будешь лечить?

– Ромка, я не волшебник. Я просто человек, который считает тебя своим лучшим другом и который тебя сегодня, под свою ответственность из изолятора вытащил. Какого хрена, товарищ майор, ты на подследственного залез?! Ты же его чуть не задушил насмерть, кадык ему проломил, кожу порвал на горле.

– Тебе меня судить, товарищ полковник, да?! Тебе? – вспыхнул ожигающим потоком не пойми откуда взявшейся едкой злости Роман. – А ты обрывки колготок своей дочки видел на бампере внедорожника, в крови?! А ты видел, полковник, как из маленьких белых поломанных ножек, твоих родных ножек, торчат через прорезы здоровенные металлические штыри? А ты видел, друг, лицо ребёнка в моменты болезненных медицинских процедур? Знаешь ли ты, Дима, что детки кричат в такие моменты? Они кричат, Дима, что им очень, очень-очень больно. И зовут, Дима, маму и папу! Мамочку, Дима, и папочку! А знаешь, почему это всё? Потому что такие вот скоты пьяные гоняют по улицам и им абсолютно по фигу, кого они собьют. Им вообще всё по фигу. Ты меня за что хочешь осудить-то, я не понимаю? Что я его, ублюдка, в кутузке нашёл и сам, своими руками порешил?! Да-к я в ста случаев из ста так поступлю и даже глазом не моргну. Благодаря таким, как ты, таким сознательным, которые меня оттащили, эта свинота будет теперь жить и радоваться жизни каждый день. И ему абсолютно насрать, что он ноги перебил моему ребёнку, что если они теперь неправильно срастутся, то их ей заново будут ломать, что мама моя с травмами и инфарктом в больнице, что моя жена после этого случая прокляла меня и всю мою семью, подала на развод и запретила мне и маме даже близко приближаться к дочке. Этому утырку будет всё равно. А его профессиональные адвокаты так его на суде отмажут, что ещё не понятно, кто кому окажется должен в итоге. Я не прав, товарищ полковник?! Я, твою мать, где-то не прав?!

Последнюю фразу Роман прокричал другу уже в истерическом исступлении, и, обессилев, уставился остекленевшим взглядом в пустоту небольшой комнаты садового рубленого домика. Даже не пытаясь утирать капающие градом горячие капли с неподвижно застывших, не моргающих глаз, убитый горем мужчина зажал ледяные ладони между ног и стал раскачиваться взад-вперёд, словно в трансе, плача и повторяя, как заклинание, одни и те же слова.

– И он, сука, даже не остановился. Даже не остановился. Даже не остановился…

По всему было видно, что сбивчивый и эмоциональный рассказ друга, каждое его слово, предлог или междометье, каждая его пауза между словами припечатывали шокированного Дмитрия к дивану диким ужасом понимания произошедшего. Мучительно взвыв, он подсел к качающемуся в прострации другу, опустился перед ним на колено, схватил здоровенной шершавой ладонью за затылок, и, упершись лбом в лоб друга, простонал.

– Ромка, прости меня… Ромка, только прости меня. Богом молю, прости. Я не знал ничего. Мне ребята знакомые из дежурки позвонили и сказали, что ты к какому-то хрену в обезьяннике на шею бросился и стал ему горло голыми руками рвать с таким остервенением, какого мои бойцы даже от рецидивистов никогда не видели. Сказали, что ты, похоже, с катушек слетел. А что, куда, почему, я ж не знал ничего, Ромка, ей-богу ничего не знал. Я же не знал…

– Теперь знаешь, – безразлично ответил Роман, глядя сквозь глаза друга в пустоту. – И чего?

– Ты меня не обижай, Ромка, – очень болезненно восприняв ледяной ответ Романа, прорычал ему в лицо Дмитрий. – Не обижай. Не гневи бога. Ты меня сам выбрал, сам попросил Катеньке крёстным быть. Да, может, и не получилось у нас с Леной ещё детишками разжиться, бог не дал пока, просим, надеемся. И не знаю я, как детишки папку и мамку зовут, не прожил ещё этого. Но ты меня этим не обижай, друг. Я Катюшу за свою родную считаю. Я тебя с Машей за своих родных считаю, да за таких родных, что поближе иной кровной родни будут. Я за Катеньку кому угодно горло перегрызу, ты меня знаешь. Вцеплюсь бульдогом намертво, что хоть режь меня на ремни, не выпущу. Я просто ничего не знал. Ты можешь мне нормально объяснить, по-человечески, как всё произошло?

– Водочки налей мне, Дим, – обняв друга за плечи и захлёбываясь слезами, прошептал Роман. – Это ты меня прости. Это моя вина, я виноват…

– Держи, Ромка, держи. Пей. На тебе огурчик, Лена закрывала по лету, свойский, солёный. Ешь, родной, ешь. И я с тобой, – выпив залпом полный стакан, Дмитрий схватился за рот ладонью, словно не пуская горькое содержимое обратно и, проглотив, проревел в кулак. – Господи, горе-то какое…

– Похоже, я виноват, Димка. Всё из-за меня…

– Рома, ты ни в чём не виноват!