Читаем Via Combusta полностью

Что-то исключительно болезненное предстало вниманию капитана со страниц раскрытой папки. Что-то острое и колючее ранило его в самую глубину души, после чего сдержаться было уже не возможно. Рыдающий навзрыд оперативник так и не заметил, что в приоткрытую дверь его кабинета заглядывают проходящие мимо коллеги и посетители. Всё его сознание было сосредоточено глубоко внутри самого себя, пронося его в ту минуту сквозь события последних месяцев его разорванной в клочья жизни.

Память возвращала мужчину к тому разговору на даче у друга.

Дача Дмитрия в подмосковном садовом товариществе. Дмитрий волоком тащит туда Романа, не особо церемонясь с ним. Роман не упирается, а просто безвольно тащится, падая и вставая. Дмитрий поднимает упавшего друга, трясёт его за плечи, но в обезумевших глазах Романа стоит такая бездонная пустота, от которой Дмитрию глубоко не по себе и становится страшно. Ноги Романа не слушаются, заплетаются, тело обмякает. Слышно, как Дмитрий пыхтит, рычит и цедит сквозь зубы.

– Не, друг, я тебя всё равно дотащу, хочешь ты, сука такая, или нет. Русские на войне своих не бросают. Вставай, скотина! Ромка, вставай! Падла, что ж ты тяжёлый такой.

Опустив обмякшее тело Романа на диван, Дмитрий бегает по даче, что-то включает, и в помещении становится светло и, потихонечку, теплее. Достав из холодильника бутылку водки, Дмитрий наливает два больших гранёных стакана и ставит их на журнальный столик перед диваном, проливая по дороге добрую часть их содержимого трясущимися от перенапряжения руками.

– Пей, Ром.

– Я не пью, Дим.

– Я тоже не пью, Ромка, но надо. Сейчас надо. И тебе и мне. Пей!

Дмитрий берёт Романа за нижнюю челюсть и вливает ему в горло всё до дна. Роман сперва упирается, хрипит, но, понимая, что друг от него не отвяжется, морщась от каждого глотка, начинает пропускать в себя прозрачную и резко пахнущую спиртом жидкость. Убедившись, что всё лекарство попало в друга, Дмитрий залпом опрокидывает свой, наливает снова и подаёт уже в руку Роману второй стакан.

– Между первой и второй перерыва нет вообще. Пей.

– Дим, твою мать, чего ты от меня хочешь?

– Да так, Ром, разговор к тебе есть. Пей, сказал! Во-от. Огурец дать? Нет. Ну, захочешь, попросишь. А теперь говори, ты чего, друг, творишь?!

– Дим, ты здесь ни при чём.

– Рома, а вот я считаю, что я, твою маму, очень даже при чём! Повторяю свой вопрос – ты чего творишь?!

– Да какое твоё дело, Димка? Это моя жизнь!

– Ах, какое моё дело?! А я тебе, друг, скажу, какое моё дело. А дело моё, твою маму, в том, что я тебя своим другом считаю. И не просто другом, а лучшим другом. Лучшим. Другом, который меня вытащил когда-то из самой жопы жизни, из самой её трясины!

– Чего ты придумываешь? Ничего я такого не делал.

– Делал, Ромка, делал. Сам того не понимая, делал. Я ж рос болявым и болезненным, у меня в школе даже погоняла только одна была «болявый Иисус». Ни отца, ни деда, ни друзей, никого, кто бы поверил в меня, защитил. Ни одна баба в мою сторону смотреть не хотела, на болячки мои диатезные по всей роже. И был бы я самым чмыримым на свете задротом, если бы в девятом классе не перевелся бы к вам в школу и не встретил тебя.

– Чего ты мне про отца своего сочиняешь? Ты-то как раз с отцом рос всю жизнь.

– С отцом, говоришь?! Ты это ему скажи, напомни этому алкашу, что его зовут Василий, а отчество у старшего сына, моё отчество – Сергеевич! И что ни один из его остальных троих детей не носит его отчества. И что записаны они все, блин, просто на добрых людей, кого мама только упросить смогла, а не на родного папку. Потому-что папка родной – говно, грозившее выкинуть маму с детьми из своей квартиры, если она в свидетельствах о рождении укажет его данные. И ему как было насрать на жену и детей, так и до сих пор глубоко насрать.

– Дим, я тебя не понимаю, чего ты мне этим хочешь сейчас сказать?!

– А я хочу сказать тебе, дружище, что если бы ты тогда в меня не поверил, не протянул бы мне свою руку, то я бы окончательно сам веру в себя потерял к чертям собачьим. Смыл бы своё человеческое достоинство в унитаз и пошёл под «волокушу» бросился. Поэтому, хочешь ты или нет, а для меня, в глубине души, ты был тем человеком, который мне глоток воздуха дал в самый сложный момент жизни, когда её ценность для меня не представляла уже никакого значения. И я ухватился за эту соломинку. И благодарен тебе безмерно. И буду благодарен по гроб жизни. Именно поэтому мне ни хрена не безразлично, чего ты сейчас чудишь. Я вижу, что тебе так хреново, как, может быть, никому на свете. И, хочешь ты, или не нет, а я имею полное право тебя спросить за это и плечо своё подставить. Усёк?

От эмоционального диалога, или под действием второго стакана водки, у Дмитрия на глазах показались крупные слёзы, скатившиеся по небритым щекам за ворот белой форменной рубашки. Дмитрий и Роман смотрели друг другу глаза в глаза, и на нижних веках Романа непроизвольно выступили такие же крупные солёные капли.