Читаем Верховный Издеватель полностью

– Да, а что?

– Получается, если фараон стал змеем, а его воины стали лягушками… то он теперь своим же войском питается, – сделал вывод Ромка.

– Как все диктаторы, – заметила Марина.

– Почему?

– Ну, так уж все на свете диктаторские государства устроены: кто в кого поверил, тот тому и пища. Помнишь, есть даже такие слова в покаянной молитве: "Да не буду брашно чуждому".

– Помню. В смысле: "не буду пищей чужому", да мам? – перевёл Ромка. – А ведь древнее Египта государств, кажется, не было? – спросил он, разглядывая лягушку.

– Ну, вроде бы, считается, фараоны – создатели самого первого царства на Земле: можно сказать, "отцы" Государства. Помнишь из учебника истории – древнейший барельеф: фараон Верхнего Египта держит за волосы побеждённого правителя Нижнего и ещё поднял над ним дубинку. То ли зашибить собрался, то ли просто торжествует. По-моему, это вот и есть – самый яркий символ Государства на все века: лучше уж никто никогда не придумал. Обязательно на колени, обязательно за волосы и обязательно дубинкой – куда ж без неё. Фараон – первый "земной бог". И "бог" бьющий, "бог", держащий за волосы.

Марина, отвлёкшись, подумала было, что Саша, наверное, слушает такой "летящий" диалог и смотрит на его участников почти как на ненормальных… но он смотрел почти с восхищением.

– Вы чё-то всё такое прикольное говорите.

– А у нас свои секреты, – махнул рукой Ромка. – Но от тебя секретов нет. Ты уже наш человек. Да, мам?

– Да! – просто согласилась Марина. – Наш.

– Прикольно, что мама может быть другом своему сыну! Я такое ещё никогда не видел.

– А у тебя что в семье, не так?

– Ха… весь прикол в том, что у меня как бы семьи нет!

– Как нет?

– Ну, так-то я детдомовский. Вот так! А что, не думали? Я здесь ща пока на каникулах… типа на побывке.

Санька огорошил новых друзей нарочито прозаически озвученной новостью.

У него не было ни особого "детдомовского выражения лица", ни ярко выраженных повадок, отличающих его от мальчишки с обычной судьбой. Только постепенно раскрывалась в общении какая-то неуловимая "взрослая" грань: уверенность повидавшего жизнь человека, ставшего "старше" своего возраста. Может, в чём-то даже старше комфортабельно устроившихся взрослых. Рассудительный, порой даже слишком – на словах. По поведению – мальчишка мальчишкой! Видимо, одно другому не мешает.

– Слушайте, вот вы со мной общаетесь, а потом ведь икать будете.

– Почему?

– Ну, я вас теперь часто вспоминать буду.

– Да? – обрадовался Ромка.

– Ага! Особенно когда уроки буду готовить.

– А причём здесь уроки?

– Да притом, что когда я сажусь за уроки, я думаю о чём угодно, только не об уроках!

– Слу-ушай… я тоже! – сделал вдруг открытие Ромка.

– Близнецы-ы! – иронически протянул Саша.

– Сиамские, – добавила Марина.

– Сиамские кошки бывают! – возразил Саша. – Не-не-не, тёть Марина, мы не кошки.

– Мы – ко-ты! – гордо вставил Ромка. – О… а вот как раз один наш друг идёт!

Действительно, на запах колбасы пришёл кот.

– Восход пушистого кота! – Ромка поднял его, глядя против света. – И… заход кота! О-о… а представляешь, все на свете были бы мышами, а на небе каждое утро восходила бы гигантская кошачья морда?

– Прикольно было бы, – отреагировал Санька.

– Только не мышам, – уточнил Ромка.

У мышей нет молитвы: "Да не буду брашно чуждому". Они просто – брашно! А где-то есть и "чуждый".

– А вон там чё за чёрный человек над всем городом стоит – с рукой "хайль Гитлер"? – спросил вдруг Марину Саша.

– Это Ленин!

– Ленин? А я его чё-то не узнал. Долго жить будет!

Кострома – город особенный. Простые-то памятники Вождю стоят на всём постсоветском просторе, но только здесь Ленин захватил пьедестал от монумента 300-летию Романовых. Был Царь – стал Вождь: царь-вождь, вождь-царь. Вождь всегда куда-то ведёт: само слово обязывает.

– Ну, так-то я с ним лично не знако-ом… – продолжал Саша. – Знаю только про него один прикол: "Дедушка Ленин очень любил сироток и делал всё, чтобы их было как можно больше!"

– А знаешь, ты узнал о нём всё самое главное, – серьёзно сказала Марина. – Он оставил сиротами больше детей, чем кто-либо другой на Земле. И вся Россия с ним стала сиротой – без Отца.

Солнце, в отличие от кота, не восходило, а вовсю клонилось к закату. Июньский день прошёл поразительно быстро и уже спешил нырнуть в воду, как лягушка.

В отличие от Маленького Принца, мы смотрим на закат не только когда грустно, но и когда светло на душе. Закат – какой-то знак качества, поставленный на завершающийся день. И дай Бог, когда завершится не день, а жизнь, на неё тоже был бы поставлен светлый знак, выдан солнечный пропуск. Чтоб всё вечернее перешло в Невечернее.

Друзья задумчиво смотрели за реку, на облитую пожарным светом Кострому. Окна сверкали так ярко, что уже мало чем отличались от куполов. А ряды облаков и дальних многоэтажек стали одного цвета: облака выстроились в несколько ровных ярусов, словно город продолжался и продолжался в небо. Только это была не Вавилонская башня, которую строили с Земли – здесь Небо само возводило всё, что считало нужным.