Читаем Верховный Издеватель полностью

– Нет, это в честь какого-то "героя гражданской войны". – сказала Марина. – Но все его давным-давно забыли, и потому сейчас можно считать что "тут". Всё – тут! Главное, Бог тут, а не "там". Он всегда тут .

– Это-то я уже понял, – сказал Саша.

– Но когда-то город назывался не Тутаев, а Романов, – добавила Марина. – В честь князя Романа Угличского.

– О, привет, князь Роман! – похлопал Саша Ромку. – Это твой город?

– Это моя импе-ерия! – гордо ответствовал Ромка.

– Да маленькая что-то!..

– А мне большой и не надо – я не жирный!

Всякому Человеку было приятно обустраивать под Богом своё княжество. В самих государствах того времени пожалуй было что-то домашнее, уютное, простое. Может, в силу самих своих размеров, патриархальности, каждое из них было ещё – не государство-Левиафан, а государство-семья. А что? Буквально все всех знают лично! Князь – батюшка… – не без амбиций, конечно, но и сами амбиции-то у него пока какие-то провинциальные, нестрашные, наивные. Вроде как народ в каждом княжестве считает: "Наш батька круче!" – а тот и старается всеми силами подтвердить, что так оно и есть. По-простому жили. Империй не знали. Бывало, воевали друг с другом – ну так, скорее, крепко хулиганили, чем воевали. Какой-нибудь епископ приходил – мирил.

И не то, чтоб так уж хорошо жилось людям – но как-то правдивей, что ли, естественней, ближе к земле… да и к Небу немножко поближе. Словно сам мир тогда был меньше, как эти государствочки: от неба до земли лесенки-стремянки стояли. Шатровые колокольни в память о них остались.

И ведь диво-то какое: тогда, до империй, ещё как-то слишком мало мучили, мало убивали… мало врали (даже ещё не придумали СМИ!). Русская провинция, в отличие от Москвы и Петербурга, вся какая-то – простая, неимперская. Вернее, до-имперская! До-державная. Чистая даже в самих своих мифах – как чиста память о детстве. Детство Руси просвечивает здесь на каждом шагу.

Светлые церкви, проплывая, отражались в глазах Веры… но что таилось по ту сторону этих глаз? светло ли было там? Только ли Царство Божие "внутри вас"?

Кириллу вдруг стало её жаль и он сказал мягко, как ребёнку:

– Ну, улыбни-итесь уж пожалуйста. Всё же – так красиво!

Медленно прошествовал навстречу кораблю этот крестный ход. Тихо, без пения и звона, спустилось по течению видение. Задержалось оно лишь настолько, чтоб поверить, что всё это не померещилось. Что всё – "тут".

Кирилл оглянулся. Улыбнулся, увидев удивлённое лицо Веры, и решил хоть как-то, хоть невпопад, объяснить свой слишком растерянный, слишком странный вид:

– Знаете. Когда я мельком вижу какие-то очень красивые места, мне кажется, что это не я, что меня здесь нет. Они мелькнули – и я мимо мелькнул, и меня с ними уже не осталось. Вы понимаете? Когда красиво и быстро, всё как будто не взаправду. Раз – и уже ничего нет. Я иду временно, вижу временно, радуюсь – временно. Мы же все тут именно бываем, а не есть…

Он не понял, поняла ли Вера.

(1). А. Макаревич, "Улетай"

2. Лошади

…Но, слышишь, я стучу. Открой!

Так причисли нас к ангелам среди зверей,

Но только не молчи – я не могу без огня!

И где б я ни шёл, я всё стучусь у дверей:

Господи мой Боже, помилуй меня.

Б. Г.

Саша стоял в церкви Ильи Пророка в Ярославле, конечно, не подозревая, что видит те самые фрески, по которым Марина написала целую повесть. Некоторые сюжеты она ему, правда, успела объяснить. Про вознесение Ильи Пророка Саша с сожалением заметил, что "лошади ускакивают прямо в иконостас и у них лиц не видать".

– Да что ты, лошадиных морд никогда не видел, что ли? – усмехнулся Кирилл, а он серьёзно возразил:

– Ну, это ж тебе не простые лошади – может, у них там какое-то особое выражение лиц? Может, я гляну им в глаза – и сразу всё пойму.

– А что ты хочешь понять?

Саша пожал плечами…

– Рыбинск – наверное, самый христианский город на Земле! – сказала вдруг Вера.

– Почему?

– Рыба же – символ христианства.

Рыбинск поражал грандиозностью своего собора – самого большого во всём Верхнем Поволжье, – и своего гидроузла, породившего опять-таки самое большое (в мире?) искусственное море. Здесь теплоходу предстояло пройти шлюзы и торжественно вступить в ночь и водохранилище.

Был уже вечер, когда пенно и шумно заработал могучий водный лифт, поднимая корабль на новый речной этаж. Причём, лифт, пассажирам которого не грозит клаустрофобия. Вместо крыши – небо, и отсюда, из искусственного ущелья, оно кажется особенно синим и глубоким. С каждым метром плавного подъёма оно всё ближе.

И для Саши, и для Ромы это было первое в жизни прохождение шлюза. Чем-то оно всегда завораживает и детей, и взрослых.

– Ой, это как Стена Плача в Иерусалиме! – всплеснула руками Вера. – Там люди так же стоят, я видела.