Читаем Веридикт полностью

Эта платформа оказалась последним рубежом на пути к королевской резиденции и имела форму непрерывного кольца. Для разнообразия здесь можно было бежать в одном направлении, ни разу не ступив на опостылевшие переправы. Чем и занимались переодетые в тренировочное чёрное солдаты гарнизона, видимо, в качестве упражнения на выносливость. Девушка удивилась бы, заметив бегущего архангела при любых других обстоятельствах. И уж точно бы рванула со всех ног в ту же сторону, поскольку понятия не имела, что может заставить блюстителя закона превысить скорость уставного шага. Дорожки к мостам выложили кирпичной мозаикой и украсили цветочными кадками, чтобы хоть немного оживить унылый вид на казармы. Учитывая замкнутый контур платформы, селестинитовый транспорт мог останавливаться только вдоль наружной линии, а значит, дворянская знать вынуждена была ходить через оплот пешком. Вероятно, лаконичный дизайн архангельских сооружений вгонял их в тоску. Зато сам дворец венчал гору, как изысканная корона. Башенные шпили, выкрашенные в бронзу, извивались, словно языки пламени, отгоняя заблудившиеся кусочки облаков. На фоне неба вспученные стены из синего мрамора создавали необычный эффект оптической иллюзии, будто в этом месте небесная ткань исказилась, раздулась и вот-вот лопнет, взорвётся потоками окончательной пустоты. А ещё эти перетяжки в камне напоминали Меральде стёганое одеяло, выполненное неопытной мастерицей — где-то излишне сильно затянула нитки, где-то плохо набила утеплитель, а где-то случайно вильнула строчкой. На самом деле, на верхних половинах выпуклостей лежали такие же изогнутые окна, ловили свет и удерживали его в заложниках так долго, сколько могли. А когда солнце всё-таки сбегало, стёкла опускались, как если бы стыдились своего ежедневного фиаско. Предполагалось, что ночью эти многочисленные глаза будут спать, прикрывшись мраморными складками век. Но на практике мало кто зашторивал окна. Яркие огни намеренно заниженного города мешали жильцам не больше, чем высокие звёзды или любопытная луна. Скучную серость бетона прикрыли искусственным газоном, как прячут лысину под париком. Но эта накладная шевелюра была даже прекраснее естественной зелени. Подобно бархатному покрывалу, меняла оттенки, когда её гладил ветер. Тропинки выстелили мерцающей голубой галькой и залили прозрачной смолой, поэтому казалось, что набухший дворец истекает ручьями, как многократно продырявленный бурдюк с водой. Дорожки вели не только к мостам, чередовались короткими и длинными лепестками, огибающими множество фонтанов, гипсовые статуи, кустарники и клумбы, умещённые в низкие резные чаши.

И хотя оконные линзы дружно устремились вверх, а в поле зрения не было богато одетых вельмож, Меральда вдруг устыдилась своего резкого несоответствия этому роскошному поднебесью. Почувствовала себя инородной клеткой, которую пытаются прилепить к чуждому организму, как в процессе химеризма. Вся сжалась, ссутулилась, будто могла схлопнуться и исчезнуть, если приложит достаточно усилий. Но, как бы она ни старалась, грязная босая нога и замызганная туфелька всё же ступили на кристальную чистоту дворцовых тропинок. Алес по-хозяйски обхватил девушку за плечи, упёршись в лопатки так, чтобы та выпрямила спину. Меральда осмелилась поднять на него взгляд и в некотором смысле восхитилась небрежной уверенностью, пронизавшей весь его облик. Профессор Роз умел себя подавать — в замурзанной рубашке или без, в компании роковой красотки или под руку с замухрышкой.

Ступеньки крыльца реалистично имитировали воду, ниспадающую каскадом к залитой таким же материалом площади. В центре получившегося сухого пруда красовалась необычная скульптура. В первую очередь студентка обратила внимание на зелёного коня. С рыбьим хвостом вместо задних ног. Композиция показалась слишком уж символичной в свете последних событий. Химера лежала, придавленная весом почти голого архангела. Его причинное место едва прикрывал шарфик, перекинутый через мускулистое предплечье. Очевидно, крепить эполеты было некуда, поэтому скульптор приделал статуе два коротких перистых крыла. Застывший в вечной ярости мужчина обеими руками сжимал длинное древко трезубца, держа острия у яремного жёлоба на шее лошади. Динамичности придавала и вскинутая морда твари: рот распахнулся, то ли в предсмертном ржании, то ли в стремлении укусить обидчика напоследок. Изваяние наверняка представляло высокую художественную ценность, по крайней мере, его физическое исполнение. Трёхмерное моделирование вышло бы дешевле и намного быстрее, но, похоже, ощущение ценза при дворе давно набило оскомину.