Я брала сверхурочные уже второй месяц подряд, толковые фрилансеры отвалились, а я штатник на полном довольствии – поэтому почти что раб. Когда я едва не заснула посреди очередной планерки в зуме, ледяное сердце моей боссихи вспомнило, что вода ему не чужда. А может, просто решило, что у загнанной казалось бы лошади еще есть потенциал к искре в копытцах. В хорошей форме эта лошадь была на диво продуктивна и выдавала отменные креативы. Всё решилось до странного быстро – уже через две недели появился Тимур. Лучистая брюнетистая аватарка, тронутая азиатщиной. Неплохое портфолио. Вот и всё, что знаешь о человеке в момент, когда его приняли тебе в напарники.

На личный контакт он вышел в первое же утро; нужно было снавигировать его по исходникам, как это всегда и бывает на старте работы. Я сразу заметила, что с ним очень легко. На второй день мы уже взахлеб хохотали с полнейшей нелепицы, а вечером добавились во всех соцсетях, где только могли.

Наш удаленочный коллектив мне всегда напоминал лабиринт. Подобно Минотавру, я сижу где-то в катакомбах. Время от времени сверху открывается окошко, и появляется гигантский указательный палец с глянцевым блеском красного ногтя – боссиха предъявляет задачу и командует «Фас!». Слышишь дальние голоса, катится эхом зум-зум, но производители этого звука бестелесны. Небольшая кучка золота материализуется два раза в месяц. В целом, всё. Полное устройство лабиринта, кто и чем занят в соседней пазухе, и куда это злоебучее сооружение, черт подери, ведет, – для меня оставалось загадкой, скрывающейся во тьме. Мое дело очень простое – ме-ме-ме-макет. Как мы понимаем, образ Минотавра здесь что-то вроде спасительной грезы, мечты о могуществе. На деле, то животное, которое я отыгрывала на работе, имело голову овцы, чья баранья упертость помогала довести дело до конца, даже если меня саму от него густо и интенсивно тошнило.

От присутствия Тимура у меня появилось чувство, что этот неведомый лабиринт затопило по щиколотку водой, и эта вода – мой добрейший друг, который знает каждый вход, выход, закуток и трещину. Пока я бодалась с задачей, Тимур разбирался, а точно ли она необходима, и частенько избавлял меня от трудоемких и бестолковых безделушек. В две головы и четыре руки мы справлялись со всем легко и быстро. Но от нас всё равно требовалось быть доступными в рабочее время: промедление в ответе больше десяти минут грозило поркой. Сидя на сетевой привязи, мы с Тимуром принялись подолгу болтать друг с другом. Переписочки, мемы, громогласный хохочущий капс. Очень скоро всё это перекинулось и на вечера. Спустя три недели я могла сказать с точностью до минуты, чем Тимур занят в любой день недели, кроме выходных. В субботу и воскресенье он был со своей семьей и иногда пропадал с радаров.

К своим поющим двадцати восьми он уже сделал жене двоих, девочку и мальчика-младенчика. Дочку он отводил в детсад к 8:30, в ледяной мокрой петербургской темноте. В 9:30 мы уже начинали работать. В 17:30 я прикрывала его в последний рабочий час, потому что требовалось забрать ребенка. Мальчик-младенчик весь день буянил на голове Тимуровой жены. В ее профиле на аватарке всё еще стояла свадебная фотография; молодые, красивые – да, но будто живая роза, которую окунули в расплавленное стекло. Она никогда не публиковала свои свежие фотографии, показывая себя публике лишь в этих стеклянноглазых мечтах из прошлого. И в детях, вот фоток малышей у нее на странице была целая куча. Изредка они идиллически сидели на руках у Тимура, улыбающегося во все тридцать два.

В первых числах декабря, на выходных, во время типичной Тимуровой отключки, я поймала странное чувство. Если сконцентрироваться на воспоминании об этом, то в пищеводе возникает такой жар, будто туда воткнули раскаленную кочергу.

<p>ДК Декабрь</p>

Начало этого суетного месяца напоминало мне старый пустой ДК с мироточащим Ильичом в главном зале. Вроде и чудо, но из зрителей – только пыль, и будто бы оно и вовсе отсутствует, раз уж не нашлось сколько-нибудь разумного наблюдателя.

Я все-таки смогла иногда бывать у Гоши, и была очень рада, когда он, уже нечеловечески прозрачный, сдавался на мою милость. Темно-русая, обросшая голова, высокие и крепкие лобные косточки. Какая-то новая тоска в глазах, которую мне только предстояло разгадать. Раньше нам казалось, что мы понимаем друг друга почти телепатически, – но теперь между нами словно появилась кабинка таксофона, в трубке идут длинные гудки. Он спросил, что со мной. Ответила: «Устала на работе, всё в порядке».

Вранье в этой любви – это как закрыть глаза, когда собрался вздремнуть. Если бы мы знали всё друг о друге до конца, уехали бы в дурдом еще раньше, чем Гоша умер. Ну и что нам там делать, скажите. Времени и так слишком мало, поэтому мы всегда врем; я вру. Нам некогда строить прочный фундамент, нам нужно пробыть друг с другом столько, сколько мы можем. А там – трава не расти.