Читаем Ван Гог. Письма полностью

Нет! Так же дело обстоит и с Израэльсом, и с де Гру (де Гру был очень прост).

Когда человек ясно выражает то, что хочет выразить, – разве этого, строго говоря,

недостаточно?

Когда он умеет выражать свои мысли красиво, его, не спорю, приятнее слушать; но это

не слишком много прибавляет к красоте правды, потому что правда прекрасна сама по себе.

Размер прилагаемого мотива примерно 105X95, а «Женщины с прялкой» – 100X75. Они

написаны бистром и битумом, тон которых, как мне представляется, очень подходит для

передачи теплой светотени душного, пыльного помещения…

Тео, мне давно уже мешал тот факт, что некоторые современные художники отняли у

нас бистр и битум, которыми было написано много великолепных вещей и которые, если их

умело применять, делают колорит зрелым, сочным, богатым, отличаясь в то же время такой

изысканностью и такими поразительно неповторимыми свойствами.

Однако, чтобы научиться пользоваться ими, следует приложить некоторые усилия, так

как обращаться с ними надо иначе, чем с обычными красками. Вполне вероятно, что многих

художников обескураживают эксперименты, которые необходимо проделать, прежде чем

пользоваться этими красками, и которые, естественно, не удаются с первого же раза. Уже

прошел примерно год, как я начал употреблять их, главным образом для интерьеров; вначале я

тоже был страшно разочарован ими, но перед моими глазами всегда стояли прекрасные вещи,

сделанные с их помощью.

До тебя чаще, чем до меня, доходят разговоры о книгах по искусству. Если тебе

попадутся интересные работы, вроде книги Фромантена о голландских художниках, или ты

вспомнишь о каких-нибудь ранее читанных тобой сочинениях, не забывай: я буду очень рад,

если ты мне кое-что купишь, – в том случае, конечно, если книга касается техники, – и

вычтешь расходы на покупку из того, что обычно мне присылаешь. Я намерен основательно

изучить теорию: я совсем не считаю это бесполезным занятием и думаю, что, когда человек в

своих поисках руководствуется подлинно конкретными указаниями, его инстинктивные

предположения и догадки очень часто превращаются в уверенность и определенность.

Если в книге есть хотя бы одно или несколько замечаний по части техники, ее уже стоит

не только прочесть, но и купить, особенно сейчас.

Во времена Торе и Блана были люди, писавшие о вещах, которые, увы, преданы теперь

забвению.

Вот пример.

Знаешь ли ты, что такое цельный тон и что такое смешанный тон? Конечно, ты можешь

увидеть их на картине; но можешь ли ты объяснить, что означают эти термины? Что

понимается под словом смешивать?

Такие вещи надо знать, причем теоретически, как практику-живописцу, так и знатоку

искусства, если они хотят заниматься вопросами цвета.

Большинство подразумевает под этими терминами все, что угодно, и все же они имеют

вполне определенное значение.

Законы цвета невыразимо прекрасны именно потому, что они не случайны. Подобно

тому как в наше время люди уже не верят в чудеса и в бога, который капризно и деспотически

перескакивает с пятого на десятое, а начинают испытывать все больше уважения к природе,

удивления перед ней и все больше верят в нее, точно так же и по тем же причинам, думается

мне, в искусстве старомодные представления о прирожденной гениальности, вдохновении и пр.

должны быть, не скажу отброшены совсем, но тщательно исследованы, проверены и весьма

основательно пересмотрены. Я вовсе не отрицаю, что существуют гении, и даже прирожденные,

но я категорически отрицаю делаемый на основании этого вывод, будто теория и обучение

совершенно бесполезны.

То, что я сделал в «Женщине с прялкой» и «Старике, наматывающем пряжу», я надеюсь

или, вернее, попытаюсь сделать впоследствии гораздо лучше. Тем не менее в этих двух этюдах

с натуры я был немножко больше самим собой, чем мне это удавалось в большинстве других

эпизодов, за исключением, может быть, нескольких рисунков.

Что касается черного, то я не использовал его в этих этюдах лишь случайно: мне нужны

были более сильные эффекты, чем черный, а индиго с сиенской землей и прусская синяя с

жженой сиеной дают, по существу, более глубокие тона, чем чистый черный сам по себе. Когда

я слышу разговоры о том, что черного в природе не существует, я иногда думаю, что

настоящего черного нет, если угодно, и в красках.

Опасайся, однако, впасть в ошибку, вообразив, будто колористы не пользуются черным,

ведь само собой разумеется, что, как только к черному примешивается частица синего, красного

или желтого, он становится серым, точнее, темно-красновато-желтовато или синевато-серым.

Между прочим, я нахожу очень интересным то, что Ш. Блан в «Художниках моего

времени» говорит о технике Веласкеса, чьи тени и полутона состоят большей частью из

бесцветных, холодных серых, главными составными частями которых являются черный и

немножко белого. В этой нейтральной, бесцветной среде самое крохотное облачко или тень

красного уже звучат.

Меня иногда удивляет, что ты не чувствуешь Жюля Дюпре так глубоко, как мне бы

хотелось. Дюпре, быть может, еще более колорист, чем Коро и Добиньи, хотя эти последние

тоже колористы, причем Добиньи в колорите отваживается на многое.