Читаем Валигура полностью

– В этом деле я, – сказал он учителю, – только любопытный до твоей мудрости ученик, магистра, которого, как Госсиуса, можно назвать: «Copia legum». Позвольте мне просвещаться и учиться. Не запрещайте мне сегодня увидеть в тюрьме обвиняемого, прежде чем состоится суд.

Адальберт, немного задетый лестью, стоял нахмуренный и задумчивый. Герман явно показывал неудовольствие.

– Учиться похвально, – сказал спрошенный, – допрашивать обвиняемых не преступно. Можете пойти, но воспользуйтесь своим присутствием вдвойне и склоните преступного к покаянию. Пусть признает, что учинил, пусть не отрицает чар и напитков, какие использовал, пусть оплачет и исповедуется.

Гервард, благодаря, низко поклонился, и вышел, не оглядываясь на Германа, который остался в комнате.

После его ухода, Адальбертус, указывая на двери, шепнул пролокутору:

– Юноша больших надежд, но нуждается в зрелости и закалке!

– Он мягкий, – проговорил Герман, – а кто ножом быть должен, тот обязан быть острым и режущем.

Быстрым шагом, пользуясь позволением, Герварт спустился с узкой лестницы к находящеся наполовину под землёй тюрьме. У её дубовой двери дремал ключник, старый человек, с толстыми руками и ногами, мрачного лица, кожу которого возраст покоробил и затвердил.

Знал он своё начальство, и при виде подсудка медленно поднялся с пенька, на котором сидел. Герварт указал ему на дверь. Немедленно нашёл затвор, конец которого был просунут в стену, начал его отпирать. Тяжёлая дверь скрипнула на петлях, подсудок вошёл.

В низком сводчатом помещении было темно… он должен был задержаться у порога, боясь в темноте наткнуться на узника. Сторож тем временем пошёл за факелом в боковую комнату, в которой сидели другие слуги, и, принеся зажжённый, воткнул его в щель, предназначенную для него. Он вышел.

На соломенной лежанке Герварт заметил связанного руками назад старца, который резко хотел броситься, чтобы избежать его взгляда, но онемевшие от верёвок ноги и руки отняли у него силу. Герварт остановился в некотором отдалении от него и приветствовал его на своём языке. Глаза Мшщуя заблестели, он не отвечал ничего.

Своему голосу подсудок старался придать мягкое выражение, спросил раз и другой, но старик упорно молчал.

Догадываясь, что причиной молчания мог быть язык, Герварт, который прилежно изучал местную речь, обратился к нему по-польски.

– Я пришёл к вам не по злой воли, – сказал он, – не чтобы вас мучить и критиковать, ведёт меня милосердие. Я человек маленький, подсудок, но и я мог бы что-нибудь сделать, если бы знал, в чём дело.

Мшщуй внимательно слушал, слегка вздохнул – не говорил ничего.

– У вас есть что-нибудь в защиту? Говорите мне. Женщина, которая была причиной этого несчастья, призналась нам и поклялась, что сама была виновата, но её свидетельство не имеет веса.

Слыша эти слова, Мшщуй немного задвигался.

– Ты немец? – пробормотал он.

– Я человек, – ответил Герварт.

– Человек? – насмешливо спросил старик… и замолчал.

– Спасайте себя, если можно, – добавил подсудок.

Ждал ответа…

– Нельза, нельзя! – вырвалось у Мшщуя, как бы невольно. – Все вы, немцы, заговорщики против нас, бьёте и убиваете, когда мы в вашей власти – чтобы скорее в стране осесть. Словом не оборониться от вас, а руки мне связали.

Зачем суд, – продолжал он дальше с горечью, – на что тут судьи, зовите палача и прикажите снять голову с плеч.

Напьётесь нашей крови, пройдёт у вас на время жажда её.

Не обнадёженный этими словами молодой подсудок не двинулся с места – ждал, пока старик остынет.

– Не обвиняйте нас, но судьба ваша и приговор Божий особенные, удары Которого неисповедимы, – сказал он медленно. – Вы должны сами признать, что всё говорит против вас, а за вас одна эта женщина, слабому уму которой верить невозможно…

Мшщуй рассмеялся.

– Обезглавьте меня, – сказал он порывисто. – Об одном прошу, пришлите мне перед смертью нашего капеллана, потому что их тут ещё найдётся несколько. Душу мою губить вы не имеете права, пойдёт она свидетельствовать о справедливости вашей и звать о мести. Моей кровью Бог может разволноваться…

– Но почему не хотите защищаться? – воскликнул Герварт.

– Потому что оборона ни к чему, – крикнул Мшщуй. – Немцы чуют, что я им враг, должны у меня жизнь отнять.

Он вдруг замолчал.

– Не обижайте меня, – начал подсудок мягко. – Бог мне свидетель, что я сюда пришёл помочь вам.

Он ударил себя в грудь.

– Иная в тебе, пожалуй, течёт кровь, – отозвался Мшщуй, – хотя тебя немцы за своего окрестили, я не верю, чтобы кто-нибудь из вас имел бы для чужого сердце… У вас оно, наверное, только для своих, с нами вечная война, потому что для нас двоих земля слишком тесна.

– Говорите, что имеете для своей защиты, – прервал живо Герварт, – я долго пробыть тут не могу.

– Ничего не скажу, – забормотал упрямый старик. – Значит, хотите, чтобы я обвинял слабую женщину, которую страх сделал наполовину безумной? Что же из того, что она сама переступила мне дорогу за воротами города? Это мои люди видели, но я виноват, что приказал на коня её посадить.

Мшщуй вдруг прервался.

– Пришлите мне ксендза, я больше не хочу.