Читаем Валигура полностью

– Всё это ясно, очевидно и нет необходимости в доказательствах, – воскликнул, возвышая голос, пролокутор Герман. – Уже в дороге завязывется преступная связь, следует некоторая договорённость. Легкомысленная женщина богатствами и надеждой свободы даёт себя ввести в заблуждение.

Мшщуй продлевает своё пребывание на дворе, выбирает минуту, когда князя нет, и вкрадывается в замок, проскальзывает прямо в женские комнаты, выезжает ночью – поспешно убегает… Raptus есть и violentia очевидна…

– Ежели при согласии этой женщины, – прервал Герварт, – тогда где же violentia?

Судья грозно встал.

– Violentia, насилие, – воскликнул он, – присутствует всегда, хотя бы уму слабого существа было нанесено. Насилием есть обещания, жертвы, сладкие слова, уговоры. Женщина даёт похитить себя, затуманить… Как змея этот человек мучил свою жертву и принудил к послушанию. Была fascinatio djaboli!

Подсудок молчал.

– Обратите внимание, – добросил Герман, – что этот человек хотел обесчестить двор нашего князя, славящийся святостью, из ненависти к тевтонам, которую не скрывал.

Raptus и в том, что, когда подбежали княжеские люди, он бросился на них с оружием, двоих убил и нескольких покалечил. Одного этого достаточно, чтобы его на смерть осудить, зуб за зуб, голова за голову.

– Но он мог бы гривнами откупиться, – вставил Герварт. – Ведь, согласно местным законам, за убийство на публичной дороге и нарушение мира, – четыре гривны и пятьдесят гривен. Человек рыцарского положения, а побиты кнехты…

– Вы как будто хотите защищать виновных, – отозвался Герман с акцентом. – Не наша это вещь – защищать!

– Общественный голос на всём дворе требует примерного наказания…

– Causa gravis – enormis! – прервал серьёзно Адальберт, обращаясь к Герварту, который уставил на него любопытные глаза. – Causa enormis! Поверишь мне, юноша, мне, что имею не только опыт многих лет, но науку черпал там, где каждый случай выкладывали, проходя через casus, brocarda, quaestiones и glossy? То, что ты тут хочешь выбелить, что черно, было бы беззаконием и преступлением, почти равным тому, какое тот человек, оторгнутый Богом, совершил.

Герварт склонил голову.

– Славный итальянский юрист сказал: amisi aequum quia dixi aequum quod non fuit aequum, – прибавил Адальберт, – а если бы мы сказали, что этот человек смерти не стоит, это хуже, чем коня бы потеряли, потому что наше величие…

– Я всегда придерживаюсь того, – прервал резко Герман, рукой ударяя о стол, – что лучше, чтобы невинный был наказан, чем, чтобы виновный ушёл от кары. Невинный на том свете найдёт награду, жизнь потеряет до срока, а вечную купит, виновный же, когда избежит верёвки или топора, от радости, что безнаказанно прошло, укоренится далее в беззакониях.

– Принцип правильный и справделивый, – отозвался Адальберт. – Милосердие – не наша вещь, мы – рука правосудия, символ которой – меч.

– И весы, если не ошибаюсь, – покорно добросил Герварт.

– Да, – воскликнул Адальберт, – но весы для того, чтобы взвешивать наказание, не чтобы его устранять. На весах взвесим, отрубить ли голову, повесить ли, кол вбить, или четвертовать…

Это объяснение весов в руке правосудия молодой Герварт принял с восхищением к своему учителю.

– Что же говорит князь? – отозвался тише Адальберт, обращаясь к Герману. – Сдаётся мне, что и он хочет, чтобы невинный понёс наказание.

– Несомненно! – крикнул пролокутор. – Князь возмущён, потому что в слезах видел княгиню, которая никогда не плачет. Что же скажут люди о наших монастырях и особах, посвящённых Богу, когда разойдётся весть, что из них так легко похищают девиц?

– Та ещё не была в монастыре! – пробормотал Герварт.

Адальберт передёрнул плечами.

– Так, как если бы уже в нём была, – ответил он нетерпелитво. – Есть много свидетелей того, что, когда княгиня за ней прибыла, та со слезами встала на колени перед ней и от радости упала в обморок, когда объявила ей о предназначении и монашеском счастье. Поэтому мыслью и устами она уже произносила обет, благодаря нашу святую Дуциссию.

– После чего заболела, – сказал подсудок.

– А эта болезнь как раз мне подозрительна, – отпарировал судья. – Или в ней maleficium, чары, какая-нибудь цель, волшебный напиток. Испорченные старцы имеют свои ликёры и экстракты, которыми дьявольские штуки вытворяют.

Они говорили так не спеша, когда открылась дверь и вошёл Перегринус, приятель и слуга князя.

– Если бы вы соизволили выслушать эту женщину, – произнёс он, – прежде чем отъедет в Тжебницу, можете сейчас её вызвать, княгиня согласится на это. Сестра Анна её сюда приведёт.

– Зачем? – сказал резко, но с некоторым уважением к Перегрину Герман. – Всё тут как на ладони, никаких сомнений.

– Да, – прервал, наказывая ему молчание, Адальберт, – для нас нет сомнений, но допрос соучастницы, или также жертвы его распутства, кажется мне согласным с судебным обычаем. Лучше чересчур, чем слишком мало… Прикажите, чтобы пришла…

Перегрин довольно равнодушно склонил голову.