Читаем Валигура полностью

– Что же князь? – шепнул судья.

– Мне трудно его понять, – тихо отозвался немец. – Временами кажется, что колеблется. Родной брат очень благочестивого мужа…

– Мы имеем тысячи примеров не только благочестивых братьев, которые были преступниками, но детей и родителей святых, пятнающих себя преступлением… – подхватил Адальберт.

– На краковском дворе это произведёт неприятное впечатление, – сказал Перегрин.

– Какое? Поднимет нашу славу, – воскликнул Адальберт, – потому что не слабость и поблажка грунтует добродетель, а суровость…

Перегрин молчал, шепнул что-то судье, который по отношению к нему чувствовал свой приоритет, и кивком головы ответил. После чего удалился.

В комнате царило молчание… Герман вышел, чтобы приказать принести свет. Судья и подсудок сидели в задумчивости.

Дверь отворилась, и, ведя за собой Бьянку, вошла сестра Анна.

На лице сироты, на котором были явные следы высохших слёз, рисовалось раздражение, доходящее почти до отчаяния.

Она шла, держа в руке крестик, то опуская на него глаза, то поднимая огненный взгляд на судей.

Герман стоял сбоку.

Адальберт принял ещё более грозную физиономию, Герварт с непомерным любопытством, с жалостью, которую скрыть не мог, всматривался в сироту… Сестра Анна была возмущена и неспокойна. Ведя за руку Бьянку, она постоянно что-то ей шептала на ухо, чего та, казалось, даже не слышит. Шла прямо к столу, и там, остановившись вдруг, подняла в белых руках кверху распятие…

– Говори, – откликнулся Адальберт категорично, – говори и помни, что перед тобой не судьи земные, а вечный судья, который нас слушает…

Мгновение продолжалось молчание, Бьянка постоянно глядела на крест.

– Ради того распятого Христа, изображение которого держу в грешных руках моих, – произнесла она голосом, в котором слышалось сдавленное рыдание, – я клянусь вам, этот человек невиновен. Я виновата…

Голос изменил ей. Сестра Анна вздрогнула; Герман, стоящий в углу, дёрнулся так, что было слышно, что он бил о пол ногами. Адальберт гневался, у одного Герварта глаза заблестели как бы радостью.

– Я виновата, – говорила она далее, повышая голос, – я виновата. Я боялась монастыря, не чувствуя себя достойной служить Богу, – я была воспитана на светском дворе, душа моя тревожилась… Я первая умоляла невинного старца о спасении, он склонял меня к терпению. Сама не знаю, что со мной стало, когда прибыла набожная княгиня, поговорила со мной, благословила меня… Успокоился дух мой, тревога прошла.

После этого я заболела, а княгиня, которая имела власть надо мной, уехала, вернулась тревога… вернулось отчаяние…

Я нападала, умоляя старца о спасении, когда случайно в окне увидела его, входящего в замок. Сама за ним послала слугу.

Пусть свидетельствует! Он убежал, встревоженный… а моя тревога и отчаяние так росли, что я, зная об отъезде его, убежала из замка, на дороге подбежала к нему, прося, чтобы взял меня с собой.

Не он меня похитил – я сама ему навязалась. Так прости мне Бог и помоги, – поднимая крест, повторила она, – правду говорю.

Плач прервал её горячую речь.

– Сегодня, – добавила она, – милосердная княгиня развеяла мой страх, я изменилась, желаю спокойствия и отдыха – хочу покаяться, но умоляю вас, пусть невинная кровь не падёт на меня!

Магистр Адальберт усмехнулся, качая головой. Герварт глядел на него, желая угадать, какое впечатление произвела эта речь. Герман в тёмном углу, возмущённый, прохаживался нетерпеливыми шагами.

Бьянка медленно встала на колени, поднимая вверх крест.

– Клянусь! – повторила она.

Голос её слабел, она отклонилась назад, когда поспешила сестра Анна подхватить её на руки, бессознательную.

Герварт было бросился, точно его охватило сострадание, но суровый взгляд Адальберта задержал его на месте.

Нужно было вынести бессознательную. Удивительно сильная, несмотря на худобу, сестра Анна подняла её наполовину и положила голову на своё плечо, давая отдохнуть, Герман отворил дверь и бледная сирота исчезла с его глаз.

Довольно долго царило молчание. Адальберт передвигал книги, машинально забавляясь ими. Герварт смотрел на него, дожидаясь и не смея заговорить.

Герман, вернувшись от двери, остановился в другом конце залы, лицо его изменило возмущение, какое испытал.

– Женщина не вполне в своём уме, – решил судья, – памяти нет и придумывает басни из страха крови, которую каждая женщина боиться, вероятно, больше, чем греха.

– Но клятва! – спросил младший. – Разве она решилась бы на клятвопреступление?

– Сама не зная о нём, потому что, очевидно, память её покинула, – отпарировал судья. – Рассказ её не согласуется с проверенными и доказанными событиями.

Подсудок не осмелился перечить.

Заседание казалось оконченным, а было это приготовлением к торжественному суду, котрый должен состояться завтра…

Адальберт накрыл голову и встал, поднялся Герман, Гервард колебался и, казалось, ещё чего-то хочет.