Читаем Валигура полностью

О! Да! Правда! Без них ничего, с ними надо держаться, если хочешь быть целым и царствовать. Я это знаю, я их обсыпаю подарками, я им даю, что хотят, пусть управляют, пусть монету чеканят, пусть со своими подданными делают, что им нравится.

– Тонконогий – глупец, он вступил в конфликт с ксендзами, из-за этого вылетел прочь из Кракова… да и в Познани не осядет… Нет! Ксендзы мне помогут.

Святополк поглядел на него и добавил:

– Меня тоже считай, потому что и я на что-нибудь пригожусь. Наше дело единое. Лешек хочет иметь дань от меня… хочет, чтобы я ему кланялся – не будет с этого ничего. Меня поморская старшина своим князем провозгласила. Моего отца посадил Казимир, платил дань, но это кончилось; не дам ни динара – я такой же хороший, как и он. А захочет войны, не побоюсь его.

У Яксы радовалось сердце.

– Ежели Конрад с вами, – сказал он, – нечего Лешека бояться…

Святополк дал ему знак, чтобы не говорил об этом.

– Конрад сам собой, я сам собой, у нас с ним нет ничего общего, – сказал он, – только дело с Лешеком.

– И с Тонконогим, – ответил Якса.

– Он ничего не значит, – вырвался Плвач. – Труха, слабяк. Все его покидают… поляне пойдут за мной и духовенством. Труха! Гниль! Поломают ему эти длинные ноги и он упадёт! Хоть бы они вдвоём с Лешеком за руки взялись, преодолеем их… Маленькие люди…

– Но епископ Иво и краковяне, а князь Генрих… – сказал Якса. – Я вот как раз во Вроцлаве был – оттуда ничего хорошего ожидать нельзя.

Святополк и Плвач посмотрели друг на друга, потом на Яксу.

– Слушай, Яшка, – отозвался первый из них, который, видимо, имел решающий голос и преобладание. – Я знаю, что ты Якса и мой родственник, я знаю, что тебя обидели, что много претерпел, но я не знаю, способен ли ты на что-нибудь… Отец имеет разум и силу…

– А я храбр и хочу мести! – отпарировал Якса. – Проверьте, способен ли я на что-нибудь. Уже то, что я ушёл из Кракова к вам, чего-то стоит.

Святополк поглядел на него холодно и рассудительно, а Плвач, не смея отзываться, пристально мерил его глазами.

– То, что ты сюда прибыл, – сказал медленно Святополк, – вещь хорошая, но ты нам нужнее там, чем тут. Иди отдохни, поговорим о том, но мне кажется, я тебя отпихну назад к отцу.

– Отдыха я особенно не жажду, – отозвался Якса, – но и возвращаться к отцу также; вы, милостивый пане, не знаете, что такое человеку с местью в сердце сидеть под боком того, кому присягнул. Когти медведя так не поцарапают человека, как эта пытка.

– Мести хочешь, ну, тогда помогай для неё, – сказал Святополк. – Здесь две твои руки не много пригодятся, а там сделаешь больше. Не с пустыми руками тебя туда посылаем, будет что везти, только я с паном братом посоветуюсь.

Якса хотел уйти, но вернулся ещё.

– Ксендз мне говорил, – сказал он, – что вы у Устья ожидаете Тонконогого. А что если он приедет, тода я из замка вырваться не смогу. Ежели хотите меня выслать, нужно вовремя.

Святополк почти презрительно на него посмотрел.

– Всё-таки я здесь, – сказал он, – а я не хочу, чтобы меня осадили. Ну, а если и придёт Тонконогий, думаешь, что так легко осадить эту дыру вокруг? Тебе обязательно нужен тракт, чтобы отсюда выехать? А чёлночком ночью, или по пояс вброд, не можешь?

Яксу эта отговорка немного задела, он не сказал ничего, вышел тихо во двор, осматриваясь.

Затем, увидев его, к нему подошёл знакомый ему Медан, уже не один; его с интересом обступили духовные и Якса убедился, что Плвач не случайно говорил, что с ними был в добрых отношениях. Двор его изобиловал капелланами, клириками, полудуховными и ксендзами.

Все тут были как дома, уверенные в себе и в пане, не скрывая того, что были у него в приоритете. Если бы Якса знал их, он заметил бы среди них тайно прибывших из региона Тонконогого, и даже архидиакона из Познани. Этот двор был в весьма хорошем настроении и с весёлыми надеждами; хотя тот замок в Устье, казалось, не много обещает, чувствовали себя все в нём в безопасности.

– Правда, – говорил Медан, – что тут в этой грязи и болоте сидеть невесело, лучше было бы в Познани или в Гнезно, но дойдёт и до этого.

Ругались и издевались над Тонконогим.

Познаньский архидиакон Пётр начал перечислять то, что называл его преступлениями; вспыльчивый человек, говоря об этом, сдержаться не мог.

– Месть Божья падёт на этого антихриста, – восклицал он. – Как его выгнали из Кракова, так его выгонят прочь и из Познани, и из этой всей Польши… Ничего святого в нём нет – капеллан, прелат, его имущество, десятина, казна – за всем готов тянуться. Преступников сажает в наших домах и велит нам на них смотреть, стеречь и кормить.

– Но костёлы обеспечил, – добавил другой.

– Из страха, – ответил архидиакон, – когда видит, что мы можем отлучить его от церкви, потому что мы отлучим его как Бог Богом. Монахов себе выбирает, которых лишь бы каким кусочком леса удовлетворит… а за это за нашими деньгами тянется и за нашими правами… Моих людей хочет судить своими подсудками! А! Прочь! Anathema будет! – воскликнул ксендз, разогреваясь всё сильнее. – Anathema!