Лицо немца скривилось.

– Не дастся она вам в монастырь! – прибавил он. – У неё, по-видимому, что-то иное в голове!

Сестра Анна нахмурилась и дала знак рукой говорившему, чтобы перестал. Он замолчал, послушный. Она ускорила шаги и изучающими глазами бросила взгляд на свою заплаканную спутницу.

– Я видела издалека, – сказала она сурово, – что вас тут этот старик развлекал. Не пристало вам так с мужчинами обходиться, так как они все, и старые даже, злостные соблазнители. Почему его не отправили?

– Потому что он спрашивал меня о моей жизни, а имеет на это право, когда нам её спас, – отозвалась Бьянка голосом немного более смелым. – Что же в том плохого?

– Это нехорошо! Лучше бы молилась! – начала сухо сестра Анна. – Вы должны готовиться к тому счастью, что вас ждёт, а не может быть большего, когда святая пани хочет вас сделать соучастницей своей святости и своего счастья. Нужно забыть о прошлом и легкомыслии.

Сестра Анна вздохнула.

– Видно, что я недостойна Божьей милости и сердца вашего убедить не умею, – сказала она, – раз так долго общаясь с вами, не смогла вдохновить вас лучшим духом. Но чего я не смогла сделать месяцами, святая пани сделает одним взглядом, одним словом. То, что вас сегодня тревожит, покажется счастьем.

Бьянка замолчала, коней готовили для дальнейшего путешествия…

С той минуты уже сестра Анна, возымев какое-то подозрение, ни на шаг не отходила от Бьянки, казалось, не видит и не хочет знать Мшщуя, который по-прежнему ехал за ними.

Несмотря на эту бдительность старшей спутницы, сирота всегда находила какой-нибудь способ напомнить о себе старику, поглядеть на него украдкой, бросить ему улыбку, дать знак. Чем больше приближались к Вроцлаву, тем тревожней становилось бедной изганнице. Мшщуй также теперь меньше размышлял о своём приключении и о ней, потому что для него приближалось тяжёлое время появления на том дворе, к которому, может быть, из всех тогдашних двором имел самое большое отвращение.

Туда, в Силезию, текли эти ненавистные немцы, новые поселения которых встречали по дороге, не желающие знать ни пана, ни местного права, носящие с собой свой обычай, язык и привилегии, которые их остальной части страны делали чужими. Мшщуй вёз письма от епископа Иво, являющиеся причиной путешествия. Одно из них он должен был отдать Генриху Старому, мужу княгини Ядвиги, другое – его сыну, молодому князю, который там больше правил, чем отец, ведущий жизнь, полностью отданную благочестию, почти монашескую.

Появиться перед теми, о которых знал, что были наполовину немцами, среди двора, состоявшего почти из одних приезжих: швабов, саксонцев, тюрингов, – было для Валигуры мучением. Обещал также себе как можно быстрей отделаться от посольства и как можно скорей вернуться.

На расстоянии половины дня от Вроцлава на новом ночлеге вдалеке он увидел Бьянку с покрасневшими глазами, явно плачущую, которую сестра слишком настойчиво утешала. Он не мог удержаться, чтобы к ним не приблизиться.

Старшая, видя, что он подходит, и не желая, может, чтобы он спрашивал Бьянку, сама поспешила объяснить причину слёз.

– Бедное дитя! – сказала она. – Непомерно тревожится тем, как предстанет перед величием нашей богобоязненной пани. Не удивительно! Кто бы не встревожился, глядя на этот облик, благословенный добровольным страданием! Во Вроцлаве мы только одну ночь, может, пробудем, потому что имеем приказы ехать прямо в Тжебницу, где пребывает благочестивая пани. Я бы туда с радостью на крыльях влетела…

Валигура слушал, не отвечая.

– Пани княгине я скажу, что вы нас спасли от рук разбойников, вздохнёт по вам, а её вздох, наверное, у Бога значит больше, чем молитва любого ксендза!

Мшщуй поклонился.

– Тжебница не убежит, – сказал он – а отдых был бы вам нужен.

– Это вы так по-вашему, по-мирски думаете, – отпарировала сестра Анна, – а где же на сей земле отдых от проблем? Разве нам, что спешим к небу, годится отдыхать? Жалко, бедно и недостойно нежить тело и угождать ему!

Когда сестра Анна говорила это с настоящим вдохновением и религиозным рвением, её суровое и неприятное лицо принимало выражение такой благодати, такого воодушевления, набожности, что даже Мшщуй, холодный и предубеждённый, почувствовал к ней какое-то тревожное уважение.

Сестра Анна подняла кверху руки.

– Тжебница! Это небо, это дверка рая! – добавила она. – Там только жить, в этом порту спасения… до которого не достают бурные волны жизни…

И улыбка счастья нарисовалась на её бледных устах.

Бьянка глядела на неё с какой-то тревогой. И Валигура видел, как она вся вздрогнула от страха и побледнела.

– Спешим! – прибавила сестра Анна, оборачиваясь к спутнице. – Святая пани, мысль которой шла с нами в пути, видит уже нас пророческим оком, чувствует, что мы к ней приближаемся!

Она дала знак немцам… и привели коней. Ещё раз сирота бросила умоляющий взгляд на Мшщуя, который ответил ей кивком головы. Приближение к городу вынуждало его немного отстать, чтобы приготовиться к въезду. Не хотел делать стыда тому, от которого прибывал.

Том II

I