Читаем В Америке полностью

Относится оно к дням, описанным выше, когда я был приглашен Максимовым и Аккерман в Париж. Как только я оказался в Париже, я позвонил Джону в Лондон, и он пообещал, что обязательно навестит меня в Париже. Мы условились о дне и времени встречи. В этот день с утра я сказал Максимовым, что у меня будет гость и назвал его. В мире редакторов имя Джона всегда производило очень сильное впечатление, и я заметил, что и Владимир Емельянович и его жена Таня удивились, что столь именитый гость специально прилетит повидаться со мной. Утром я сбегал в магазин, купил нехитрой еды на ужин и бутылку «Столичной» в западном исполнении. В шесть вечера я вернулся в редакцию, где для меня кто-то заботливо каждый вечер раскладывал и готовил к ночи диван, и накрыл стол: мы договорились, что Джон приедет в семь вечера, Таня принесла мне тоже какую-то вкусную еду. Но ни в семь, ни в восемь, ни в девять Джон не объявился. Известить меня о его прибытии должен был кто-то из Максимовых, так как позвонить он неминуемо должен был в их квартиру. Максимовы жили на третьем этаже, а помещение редакции, где я ночевал, было на пятом этаже, однако у двери в подъезд с улицы на колодке звонков название «Continent» было указано напротив кнопки звонка к Максимовым. Рядом же с верхней кнопкой было пустое пространство. Было это сделано, как я понимаю, чтобы не упустить почту в момент, когда в редакции никого нет. Поэтому вся почта и вообще всё приносимое в редакцию поступало в руки редактора и его домочадцев. В десять вечера Таня позвонила мне и спросила, где же мой гость. Ответить мне было нечего, кроме того что я его еще жду. В половине одиннадцатого та же Таня позвонила еще раз и сказала, что они ложатся спать (до этого мы договаривались, что хотя бы ненадолго я Джона к ним приведу). Лег спать и я.

В три ночи меня разбудил телефонный звонок. Таня заспанным и, как мне почудилось, недовольным голосом сказала:

— Валерий, идите встречайте вашего гостя, он звонил с улицы и стоит у входной двери.

Я натянул на себя побыстрее брюки и рубашку и бросился вниз. Сконфуженный Джон выглядел помятым и как будто побитым. Мы поднялись на лифте наверх, и Джон рассказал, как случилось, что он так задержался. Оказалось, что он в то утро должен был лететь в Испанию на заседание, а оттуда днем собирался залететь ко мне в Париж, чтобы ближе к ночи улететь спать домой в Лондон. В силу присущей ему отрешенности от бренностей жизни и благородной рассеянности Главный Редактор умудрился где-то потерять паспорт. Сразу вылететь из Мадрида ему поэтому не удалось. Пограничные власти серьезны не только в Испании и таких провинностей никому не прощают. Его продержали в аэропорту до ночи. Джон показал мне простой листок бумаги, на котором в верхнем правом углу была приклеена его фотография, сделанная в автомате в аэропорте, и отражавшая физиономию человека в расстроенных чувствах. На бумаге было напечатано на явно старенькой машинке следующее:

Мы весело посмеялись над случившемся, и в тишине парижской ночи провели прекрасные часа три за разговорами, обсуждениями моих будущих планов на жизнь и будущих встреч.

Итак, мы ждали Мэддоксов в гости снова. С утра все гости прилетели в Коламбус, Алекс дал семинар, затем я пригласил многих профессоров кафедры к нам домой. День был солнечный, светлый, радостный.