Вносила вклад в неудовольствие таким поворотом событий и моя жена Нина. Вскоре после приезда в Америку мой старинный знакомый Джон Дрэйк, один из ведущих молекулярных генетиков, специалист в области изучения мутаций, хорошо знавший мои работы в той же области, договорился с организаторами Гордоновской конференции (наиболее авторитетной в мире ежегодной конференции по экспериментальной биологии), чтобы меня позвали на очередную конференцию. На этих ежегодных встречах ученые делятся своими последними и, как правило, еще не опубликованными результатами, почему участникам встречи запрещено пользоваться звукозаписывающими устройствами всех видов, фотоаппаратами и видеокамерами. Заседаниям были отведены по крайней мере две трети дня, но и после этого участники встречи, собираясь по вечерам в холле и потягивая пиво или держа в руке рюмочки с виски, продолжали научные дискуссии. Мы с женой были лишены права участия в научных встречах в СССР почти десятилетие и, окунувшись в памятную нам атмосферу чисто научных докладов и довольно ожесточенных споров, ощутили снова, насколько приятна и эмоционально вдохновляюща чисто научная среда. Много раз после этого Нина говорила мне:

— Вот эта среда по мне. Кончай свои потуги уйти в историю. Что может быть выше чисто научной работы?!

Те же разговоры возобновились в конце лета 1988 года по возвращении с Международного Генетического Конгресса, состоявшегося в Канаде, в Торонто, куда съехались ведущие генетики со всего мира и где мне была предоставлена почетная возможность выступить с докладом об истории лысенкоизма на специальном симпозиуме об истории генетики и представить сообщение о последних (так и оставшихся неопубликованными) результатах репарации ДНК у растений, полученных в моей теперь уже не существовавшей лаборатории в Москве.

9. Попытка вернуться в экспериментальную науку

Года за три до описываемых событий как-то вечером я столкнулся в профессорском зале Ленинской библиотеки (теперь Центральная Российская библиотека) с Максимом Давидовичем Франк-Каменецким. За много лет до этого я общался с его отцом, Давидом Альбертовичем — великим российским физиком. Давид Альбертович даже был рецензентом одной из моих работ, когда я работал в Институте атомной энергии. Максима я также встречал: он пришел в аспирантуру в Атомный институт как раз в год моего ухода из него, я потом встречал его несколько раз, слышал о его успехах и видел его статьи в научных журналах, но судьба нас вместе не сводила.

С первой же минуты встречи у нас нашлась важная тема для разговора. В те годы Андрей Дмитриевич Сахаров еще томился в горьковской ссылке, его не раз насильно отрывали от жены и помещали в городскую больницу — якобы для обследования, но на самом деле для морального и физического надругательства. Максим хорошо знал Андрея Дмитриевича лично, так как мальчиком жил в соседнем коттедже в Арзамасе-16 (сейчас город Саров), где Сахаров и Франк-Каменецкий принимали участие в работе по созданию атомной и водородной бомб. Максим, правда, не был знаком с Еленой Георгиевной Боннэр, на которой Сахаров женился позже, после смерти первой жены.

Мы нашли укромный уголок у изгиба здания библиотеки, и Максим поведал мне, что через своих друзей сумел передать на Запад последнее обращение Сахарова к мировой общественности и информацию о его пребывании в больнице. Я по своим каналам сделал то же (к нам обоим независимо пришли копии обращений Андрея Дмитриевича, напечатанные Еленой Георгиевной на тонкой папиросной бумаге и с огромными трудами пересланные в Москву). Это была обычная практика тех дней, когда друзья Сахарова старались использовать одновременно несколько независимых каналов для передачи сообщений о мытарствах четы Сахаровых в Горьком на Запад, откуда тут же — и на правительственных и на других уровнях — лидеры мира пытались упредить зловещие действия потерявших рассудок советских лидеров и их держиморд из КГБ.

Максим был откровенен со мной, так как допод линно знал о моих связях и с Боннэр, и с правозащитниками. Мы стали с тех пор часто встречаться. Была и еще одна сфера наших взаимных интересов, чисто научная. Максим за годы, которые прошли после окончания им аспирантуры, вырос в крупного ученого в области физики-химии, заведовал лабораторией в Институте молекулярной генетики (нашем бывшем Радиобиологическом отделе Института атомной энергии имени Курчатова, отпочковавшемся от «курчатника» в виде независимого института). Максим также вел важную педагогическую работу, уже практически возглавляя кафедру в Московском физико-техническом институте, созданную одним из его учителей, Юрием Семеновичем Лазуркиным.