Читаем Утро богов полностью

Тебя чтут, как Любовь небесную — Уранию и как земную, утешающую всех без различия, всенародно — Пандемос; на Кипре, близ которого ты восстала из пены, именуют Тебя Кипридой; в Книде — Евплоей, богиней счастливого плавания; на Крите ты слывешь Пафоской, в Сицилии — Эрикинией, на Кифере — Кифереей; зовут Тебя также Апатурой, хозяйкой городской общины, и Понтией — морской; в Сирии имени Твоего не называют из боязни прогневить, а в воинственном этрусском городе Рома, что в Италии, дали тебе имя Венус.

Мы же чтим Тебя как Навархиду, покровительницу моряков и кораблей, и изображаем опирающейся на весло.

Едва успел я произнести последние слова молитвы, касаясь рукою края деревянного ящика, где покоилось хранимое нами диво, как сверху послышались крики, и по трапу скатился дозорный матрос. Лицо его, несмотря на густой загар, было мертвенно-бледным.

— Нас догоняет корабль, триерарх! — крикнул он. — И да не попустят боги, чтобы я еще раз увидел такое!..

Быстрее вспугнутой птицы метнулся я наверх, на корму.

Триера наша приближалась ко входу в бухту, где две горы почти смыкаются голыми, растрескавшимися каменными клиньями. Обрывы закрывают небо над головой, и вечно черна под ними глубокая вода.

За кормой остается будто обрезанное невидимой стеной солнечное сияние. Я оглянулся.

Из открытого моря, сплошь окутанное слепящим маревом, со страшной, недоступной для обычного корабля быстротой надвигалось на нас нечто, чему нет названия. Я едва успел охватить взором бешено мчавшееся существо — а может быть, все-таки судно?.. Было оно похоже на гигантского острорылого дельфина и покрыто серой гладкой шкурой. Плывя, как бы вставало над волнами на плавниках или лапах; хвост грохотал, взбивая пенные буруны. На плоской спине — или палубе? — сгрудились какие-то постройки, мачты без парусов, — я не успел их рассмотреть… Вдруг чудовище разразилось заунывным воплем, от силы которого можно было лишиться слуха. В следующее мгновение его острый нос, по сравнению с которым наш таран выглядел просто женской булавкой, воздвигся над акропостолем триеры.

Начальнику корабля положено оставлять судно последним, но если бы я ждал, пока спасутся мои матросы, воины и гребцы, меня бы растерло, словно кусок масла. Поэтому, призвав на помощь морских божеств, я с места бросился через ограду борта.

Еще летя вниз, услышал, как чудище смяло нашу корму. С треском рухнула катастрома, заглушая слабые крики транитов. Падая, перевернулся я лицом кверху — и воочию увидел над собою беспощадное бронзовое лицо великанши, гребнистый шлем ее, руку, сжимающую копье…

Всплыв, схватился за плававший рядом, искусно вырезанный из сосны рыбий хвост разбитого акропостоля. Кругом, перекликаясь и сзывая друг друга, плавали мои люди. Фыркая, будто купающийся бык, хлопал мясистыми ладонями по воде Ликон. Триера, погрузившись кормой, стояла дыбом, парус лежал на воде, беспомощно целился в небо медный бивень тарана. Потом корабль мой завалился набок, жалобно глянул на меня огромным нарисованным глазом и погрузился, родив большой водоворот.

Ужасного пришельца не было ни вблизи, ни вдали, словно, выйдя из некоего таинственного мира и волею ревнивой дочери Зевса разбив мою триеру, он снова ушел в царство богов и духов.

Осознав наконец, что произошло, я чуть было не нырнул вслед за кораблем, чтобы, как и он, никогда больше не появляться на земле… Дивная статуя, божественное творение величайшего из афинских ваятелей, щедрый подарок Парфенокла нашим политам, дар, которого ожидали два года, для которого был уже готов постамент в главном городском храме, — лучшее в мире подобие Афродиты Навархиды лежало на дне! А ведь наверняка приближение триеры давно увидели козопасы с вершин гор над бухтой, и горожане во главе с архонтами и стратегом ждут у причала, и жертвенные огни зажжены, и отобраны белые овны и телицы без порока, и даже варвары на конях, обвешавшись своими сокровищами, наверняка прискакали, чтобы увидеть прибытие великой богини эллинов… Горе нам, горе! Как предстану я перед собранием политов? Как объясню им происшедшее, если растаял в блеске волн злобный морской дракон? Как оправдаюсь в потере самого ценного, что когда-либо привозил сюда корабль со дня основания полиса?!

…Непонятное сцепление мыслей заставило меня вспомнить об Амфистрате. Ах, да, варвары! Однажды был я поражен, узнав, что философ наш частенько бывает в гостях у бесноватого Орика, днями и ночами беседует с князем и его одетыми в шкуры, длиннобородыми мудрецами. Из политов, природных греков, не каждый сотый понимает, о чем говорит Амфистрат, а эти любители чепраков из человечьей кожи, рубаки, орошающие кровью пиры, находят сладость в беседе с первым философом города! Адское, невообразимое сочетание. Неужели первозданная сила страстей, звериная цельность натуры едины в них с мощью ума? Младенческий разум варваров дремлет, точно Геракл в колыбели. Что же совершит он, проснувшись, когда нас, искушенных и старых душой, не будет уже на свете, и горячая пыль занесет развалины эллинских государств?..