Читаем Утро богов полностью

В условленный день, после долгих оплакиваний, князя одели, точно на свадьбу: шапка с золотыми обручами, платье, расшитое фигурными бляхами, браслеты, гривны — тяжелое красное золото, — и положили в гроб, а затем опустили в здоровенную яму. Туда же бросили оружие, лощеную варварскую посуду… и, будто в насмешку, вазу со сценами из жизни Ахилла, которую князь выиграл у нас на стадионе! А потом приволокли Зету. Говорят, она тоже была одета, как невеста, но совсем не по-эллински, и вся осыпана самоцветами… Она так кричала, бедняжка, увидев в яме роскошное ложе рядом с гробом мужа, место своего вечного покоя! Вот уж кого, наверное, с особым удовольствием обрекла на смерть княжья родня… И полис ничего не смог тут поделать. Зета была, по сути, продана чужеземцам. Молодая и гибкая, она долго билась, срывала с лица платок; тогда ей перерезали горло. Слугам, конюхам, поварам, охранникам Арпо дали выпить яду. Музыканты, осушив чаши с отравой, продолжали играть, покуда не падали, корчась; самым крепким оказался флейтист. О, я представляю себе этот задыхающийся голосок флейты над грудою мертвых и умирающих! Туда же, в ямину, свалили убитых коней и собак. Затем новый князь бросил первую шапку земли, и войско принялось насыпать курган. Под свежим холмом в десять локтей лежит бедная Зета, жертва хитроумных расчетов наших властителей…

Боги всесильные! Я вдруг вообразил, как из торговых соображений, в обмен на какой-нибудь кусок рыбного побережья, наши «отцы города» выдают за варвара Мирину, и ясноокая моя нимфа покорно идет на ложе к волосатому, пропахшему конским потом, вечно хмельному князьку… а когда тому проламывают голову в пьяной драке, тоже бьется над ямой в руках убийц!

Нет уж, этому не бывать! Мирина явно отличает меня от прочих. Возможно, ее влечет мой образ — одинокого, далеко не юного, но решительного и независимого мужчины, начальника моряков, жестоко обделенного любовью — она мечтательна и жалостлива; но полудетская мягкость может заставить ее уступать обстоятельствам… Я должен действовать немедленно, рисковать будущим нельзя! Отец посердится, но отступать ему будет некуда.

Итак, во время нашего грустного застолья принял я окончательное решение — добиться Мирины, и не откладывая. Чтобы немного рассеять печаль, я рассказал две-три соленые милетские истории про глупых мужей, распутных жен и проворных любовников, причем не смягчал выражений, Мольпагор хохотал как безумный, Мирина же, хотя и нежно розовела, но слушала с любопытством и удовольствием. Я счел это хорошим знаком.

После обеда хозяин, отличавшийся слабым здоровьем, отправился подремать, поручив меня заботам дочери. На мгновение кольнула совесть, но я положил себе не отступать… Мы гуляли в перистиле. Проходя мимо домашнего алтаря, где были расставлены статуэтки божеств и чернолаковые чаши для возлияний, я как бы невзначай коснулся изображения Афродиты. Помоги!..

Мне удалось навести разговор на искусство наших златокузнецов — это было нетрудно, поскольку Мирину влечет все изящное. Она разом загорелась желанием показать мне последние подарки отца и, уже не колеблясь, отвела в свою комнату, святая святых девичьей жизни. Здесь, как и в покоях несчастной моей Эвпатры, открылся мне тихий, очаровательный мир эллинки. На высоких ларцах были расставлены светильники, сейчас не горевшие. Вот большое бронзовое зеркало, перед которым Мирина с помощью рабынь прихорашивается по утрам; шкатулочки-пиксиды для белил и румян, низкие леканы с душистыми маслами и притираниями, дорогие лекифы молочного или синего литого стекла, бесчисленные пинцетики, ножички, костяные гребни… Открыв перстнем-ключом ларчик резной слоновой кости, хозяйка стала раскладывать передо мною свои сокровища, и вправду немало стоившие Мольпагору; кольцо из Афин, с летящей цаплей, вырезанной по голубому халцедону; серьги — дивно отделанные золотые диски со львиной мордой и подвешенными на цепочках крошечными амфорами; бусы из египетских фаянсовых скарабеев, стеклянные, янтарные; браслеты с головами змей, глядящими в глаза друг другу; стефану — венец из тонких кленовых листочков…

Я слушал ее лепет, внушая себе: сейчас — или никогда! Холодный пот выступил у меня по всему телу, голова кружилась. Если теперь все испорчу, не видать мне Мирины до конца дней… хуже того — а ну, как закричит, созовет рабов?! Мольпагор имеет полное право убить меня в собственном доме за оскорбление чести дочери, и суд оправдает его.