Читаем Утро богов полностью

Озабоченный его словами, я стоял посреди палубы, пока не начал крепчать ветер. Тогда я принялся подгонять матросов, чтобы скорее уменьшили парус — нелепо было бы триере пострадать у родного берега… Кипя в деле, мыслями я все же возвращался к недавнему разговору. Мне чужды люди, подобные Ликону — несомненно умные, твердые волей, но не боящиеся ни войны, ни крови для достижения своей цели. Я ненавижу войну, хотя и давно хожу триерархом, и участвовал не в одном морском сражении. Война отобрала у меня Эвпатру с нерожденным младенцем. Мир подарил мне Мирину…

Мы встретились с ней там, где только и может гражданин нашего полиса свободно заговорить с девушкой — на ежегодных весенних играх в честь Афродиты Навархиды, во время плясок в священной Платоновой роще.

Уже вечерело. На широком берегу к югу от бухты отскакивали по влажному плотному песку состязавшиеся конники, и победителю была вручена расписная амфора с оливковым маслом. Давно окончился праздничный бег по городским улицам, вовлекавший старого и малого; привяли от солнца венки и букеты на воротах домов. Из театра еще волнами докатывались крики там шло состязание поэтов. Я знал: когда отчитают свое певцы богов и героев, каменная чаша станет выбрасывать взрывы смеха — на всю ночь хватит эпиграмм…

Я устал, прошагав с праздничным шествием весь путь от скалы над прибоем, где, по преданию, сама Хранительница Кораблей явилась первопоселенцам, до дверей храма. До сих пор гудело в голове от резкого крика авлосов, звона лир и тригонов, рева хриплых военных труб, ликующего пения девушек. Поток коней в богатой сбруе и людей с венками на головах, несущих сосуды с вином и медовые пироги, жертвенных быков и баранов, свистящих и барабанящих, прокатился через наш обычно тихий город, чтобы благоговейно простереться перед мраморным алтарем и — откатиться, рассыпаться брызгами, исчезнуть, оставив лужи вязкой крови со стаями мух да растоптанные цветы. Но праздник не умер, он лишь стал кротким и задушевным, словно кулачный боец, после ярости боя смывший пот и кровь и явившийся на свидание к возлюбленной…

Меж светлых стволов, под густыми темнеющими кронами, над ясной морской далью слепо улыбались на постаментах белые хариты и нимфы. Под ласковое журчанье сиринксов кружил на поляне девичий хоровод, поодаль — другой… Мирина не участвовала в танцах, рядом с нею не было подруг. В полном одиночестве сидела она у засыпанного цветами маленького жертвенника, опершись на изогнутую спинку скамьи, и смотрела на море. У любой другой эта поза, наверное, выглядела бы нарочитой, только не у Мирины. Красивее женщины я в жизни не видел — Эвпатра считалась моей нареченной с детских лет, о том договорились отцы наши, и любовь к ней выросла из привычки; но в глубине души я всегда стыдился ее непритязательной внешности… На Мирине был наряд, приличный дочери богача кремовый аттический пеплос с отворотом наперед, заглаженный мелкими складками, поверх него — легкий голубой гиматий, отброшенный за спину, с концами, сколотыми на плечах. Волосы она подобрала пучком и обвязала красной лентой, надо лбом поблескивала тонкая диадема, в ушах качались ажурные трехбусинные серьги. Считая изящные наплечные фибулы, то были все украшения Мирины — какой благородный, истинно эллинский вид! Она с первого взгляда выигрывала перед большинством наших богатых девиц, привыкших обвешиваться варварским золотом и носить рядом по десять перстней.

Честно говоря, я не сразу узнал Мирину — просто залюбовался чудесной девичьей фигуркой на фоне заката, линией гладкого плеча, высокой чистой шеи, нежно-выпуклой щеки… И, лишь подойдя вплотную, убедился, что передо мною дочь Мольпагора, владельца самых больших виноградников в хоре, человека, чуть менее богатого, чем наш градодержатель Парфенокл. Когда уходил я в прошлое плавание, вести хлебный караван, была Мирина еще вовсе галчонком, угловатым и взъерошенным, — за полгода похорошела дивно, преобразилась из подростка в юную богиню.

Она меня узнала сразу же — я бывал у Мольпагора по делам, как начальник конвоя торговых кораблей. А узнав, заговорила с удивительной легкостью, непринужденно, точно с давним другом. Милая девочка! Праздник Афродиты вышел в этом году хуже, чем в прошлом, потому что прошлогодний виноград от дождей уродился кислым; зато один купец привез отличные сласти из Милета, в том числе любимые Мириной фрукты, сваренные в меду; и еще он привез какой-то прозрачной ткани, расшитой цветными нитками, и Зета, дочь Главкия, уже сшила себе из нее хитон, чтобы все видели, какие у нее складки на боках… Слушал я эту славную детскую болтовню и внутренне терзался: неровня, неровня я ей, хоть и свободный полноправный полит, и хорошего рода; даже если протянется между нами волшебная ниточка, Мольпагор на порог меня не пустит…

— Что это ты загрустил? — вдруг спросила она. — Загоняли тебя сегодня, бедненький?