Читаем Ураган полностью

В десять они выходят на улицу, на которой полно гуляющих студентов. Подруги уворачиваются от парочки, с хохотом гоняющейся друг за другом.

– Ты на метро? – спрашивает Дженни.

– Ага, только ты езжай без меня. Мне нужно еще купить жидкость для линз.

– Так поздно?

– Боюсь, без нее мне не обойтись, – Вэл выдавливает из себя смешок.

* * *

Через три часа она протягивает трясущуюся руку к телефону и звонит Шахрияру. Вэл уже нажала на плюс и набрала телефонный код Бангладеш 880, и тут в ее затуманенную голову приходит мысль, что из экономии следовало бы купить телефонную карточку. В ее тарифный план не входят международные звонки – один Бог знает, какой счет ей выставит оператор.

Когда Шахрияр отвечает, она не в том состоянии, чтобы заметить подавленный тон его голоса и обратить внимание на то, что он совершенно не удивлен ее звонком.

– Мне срочно надо кое о чем с тобой поговорить.

– Мне тоже, – бесстрастным голосом отвечает он.

– Ладно, тогда ты первый.

Он начинает рассказывать и говорит больше часа. Всё это время Вэл слушает его, не в состоянии перебить. Когда он заканчивает, ее новость не более чем лунный свет днем – он присутствует, но при этом остается незримым в ярком сиянии солнца откровений Шара.

Он говорит, что прошлым вечером родители пригласили его с Риной в гостиную. Взявшись за руки, родители сказали, что на самом деле он сын мужчины и женщины, которых, скорее всего, даже не помнит. Шахрияр сперва рассмеялся, решив, что это шутка, что родители решили его разыграть, устроив сценку из индийской мыльной оперы – одной из тех, что сейчас постоянно крутят по телевизионным каналам Бангладеш. Потом ему приходит в голову, что родители просто-напросто рехнулись из-за стресса, вызванного инфарктом отца и затянувшимся отсутствием Шахрияра. Однако увидев решимость в глазах матери и отца, Шахрияр понял, что они говорят правду. Потом они принесли тряпичный мешочек с двумя предметами, которые принадлежали его биологическим родителям.

Рахим, Захира и Рина несли на своих плечах тяжкое бремя тайны свыше двадцати лет. Они постоянно спорили о том, стоит ли открывать Шахрияру правду. По мере того как он рос, воспоминания о хижине и пляже, о матери и отце постепенно истирались, и потому врать ему становилось всё проще, а рассказать правду – всё сложнее.

– Я… я не знаю, что сказать, Шар, – только и может выдавить из себя Вэл, когда Шахрияр наконец умолкает. – И что ты теперь будешь делать?

– Я не знаю. Всё утро ломал над этим голову. Они оставили меня одного, словно опасного дикого зверя, который может укусить, если к нему подойдешь слишком близко. Их страшно мучает чувство вины. Тяжелее всего от… Рахиму. Он говорит, что так долго тянул, потому что не мог простить себя за то, как поступил с моей биологической матерью. Он боялся, что я решу, что он ее предал.

– А ты действительно так считаешь?

– Я даже не знаю, что мне думать. Что же до моих чувств… Да, конечно, отчасти я зол, но, с другой стороны, задаюсь вопросом, как бы поступил сам на их месте.

– А что было в мешке?

Он отвечает.

– Вот это да. Удивительно. Как думаешь, откуда это?

– Рахим кое-что знает об одном предмете. А насчет другого сам теряется в догадках. Я только знаю, что, когда меня в день шторма привели к нему в дом, со мной были эти вещи.

– Тебе нужно какое-то время переварить всё это…

– Я поговорил с Риной, – перебивает он ее. – Сказал, что хочу поехать с ней в Читтагонг. В деревню. Хочу увидеть, где я появился на свет.

– Понимаю.

– Прости, я тебя перебил. Так зачем ты мне звонила?

– Это неважно.

– Да говори, чего уж тут.

Она глубоко вздыхает:

– Мне надо отогнать твою машину в сервис. Подошло время менять масло.

– А, ты об этом… Да, конечно. Спасибо тебе.

Тянутся секунды. В трубке молчание.

– Вэл?

– Да?

– Я думаю, мне пока лучше побыть дома. Решить, как дальше жить. Короче, разобраться со всем этим. Не знаю, сколько мне понадобится времени. Так что в каком-то смысле… наш разговор по душам – тогда на веранде в гостинице… Одним словом, всё было к лучшему.

Она крепко зажмуривается. Слезы струятся по щекам, падают на ее серое худи. Однако когда Вэл начинает говорить, ее голос остается спокойным. Теплым и при этом сильным.

– Да, всё к лучшему.

– Ты мне очень дорога.

– И ты мне дорог.

– Спасибо тебе, Вэл. Что-нибудь еще?

– Пока – нет. Отдохни. Ну и держи меня в курсе, что там у тебя происходит.

Она вешает трубку. Два часа ночи. В окно ее кухни дует легкий ветерок. Над плитой в вытяжке тускло горит лампочка – в данный момент единственный источник света во всей квартире.

На столе перед Вэл пять тестов на беременность, которые она в помрачении рассудка разложила аккуратным рядочком. В маленьком окошечке каждого теста – синенький плюсик.

Вэлери Найдер, одна-одинешенька, в Вашингтоне, за десять тысяч километров от отца ее ребенка, закрывает лицо руками и начинает рыдать.

* * *