Читаем Упырь полностью

О нет, Селивестор Иннокентиевич садистом не был. Чужие страдания не доставляли ему удовольствия. Это просто был для него научный вопрос, как для кого другого термоядерный синтез или технология обогащения плутония. Как и любой человек, доктор Бурдак не был лишен некоторых симпатий или же наоборот.

Он презирал биоиспытателей, тех людей, кто в силу извращенного понятия долга или ради денег становился его пациентом добровольно, кто сделал истязание своего тела профессией. Таких Селивестор Иннокентиевич не жалел. Хотя и считал профессиональной неудачей, если, оправившиеся после очередного опыта, испытатели подавали в отставку, все же это были специалисты, и потеря каждого из них наносила вред науке.

Его особым расположением пользовались маньяки-убийцы. От них нередко удавалось получал интересную информацию. Субтильные интеллигенты, старички-крепыши, добропорядочные отцы семейств выдумывали порой такое, что ему, профессионалу, и в голову не могло прийти. К этим пациентам он проявлял личную заботу и участие. И у профессора Бурдака они жили гораздо дольше, чем было отмерено судом. Они помогали отрабатывать технику ампутаций в полевых условиях. Селивестор Иннокентиевич особо ценил этих пациентов за силу и чистоту реакции — обычно люди, причинявшие боль другим, сами ее боялись панически.

Селивестор Иннокентиевич писал и учебную литературу. Военные медики, изучавшие по его методичкам курс экстренной хирургии, не могли и предположить, на каких данных он написан.

Изучив материалы проекта «Феникс», Селивестор Иннокентиевич решил не рисковать. Виктора обкололи всем, чем возможно, применив новейшие средства диссоциативного действия. В первую очередь предполагалось изучить органы пищеварительного тракта. Профессор Бурдак был «сова», наиболее продуктивное время суток у него начиналось с десяти вечера. И все операции, к вечному неудовольствию ассистентов — тоже.

Когда Селивестор Иннокентиевич сделал первый разрез, он с ужасом увидел, что у него дрожит рука. И сразу же мелкий тремор сменился крупной лихорадочной дрожью. Пронзительно завизжала одна из сестер. Профессор вопросительно-осуждающе посмотрел на нее, она кивнула на пациента. Тот открыл глаза, осмысленно шевелил кистями рук, привязанных к столу, как бы разминая их.

И тут же волна липкого ужаса окатила самого профессора — как ни старался, он не мог поднять руку, она не слушалась. Пациент заговорил негромко, но вполне внятно:

— Профессор, я отстраняю вас от операции по состоянию здоровья. Эй, кто-нибудь тут еще умеет скальпель держать? Заштопайте быстренько, что он там мне нарезал. И руки отвяжите, черт возьми.

Все замерли, будто только что видели всклокоченные патлы старухи Горгоны.

— Ну, пошевелитесь. У господина профессора пока еще только предплечья задеты, а может быть и хуже.

Внезапно распахнувшаяся дверь впустила двух санитаров, халаты торопливо наброшены поверх камуфляжа, и оба тут же валятся друг на дружку у порога. Немая сцена просыпается. Все-таки профессионалы, дальше идет как по маслу, командование принимает на себя некто с мягким, но решительным голосом, под маской не разглядеть.

Виктор лежит под бестеневой лампой отвязанный, голый и торопливо, но аккуратно заштопанный. Снаружи, ясное дело, уже все известно, вон видеокамера над дверью. Виктор сразу разбивает ее, метнув первую попавшуюся под руку железку.

— Теперь все выметайтесь, я сейчас злой и немножко под кайфом, так что за себя не ручаюсь. А профессор останется со мной. Он хоть и без рук, но с головой, вам еще пригодится. Не бойтесь вы, я же понимаю, стоит мне его удавить, и мне самому — конец. Так что бегом на выход, коридор очистить, чтоб ни души, лестницу «Б» очистить до первого этажа, кого увижу — удавлю, к подъезду — машину, лучше РАФик «скорой помощи». На все — пятнадцать минут.

Побежали, время пошло.

В личной операционной профессора Бурдака звукоизоляция была отменная, окна выходили на задний двор. Кроме пациентов в палате первого этажа, звона разбитого стекла никто не слышал. С решеткой пришлось повозиться. А ведь Виктор вовсе не чувствовал себя так бодро, как пытался показать, борьба с наркотиком отняла много энергии. Профессор, понуро сидевший на стуле, как на приеме у зубного, отшатнулся, когда Виктор подошел к нему, прижимая локтем свежий шов на животе:

— Кому же, как не вам, профессор, лечить это безобразие? — спросил он, и, схватив того за бесчувственную холодеющую руку, прижал ладонью к ране. По животу разлилось успокоительное тепло.

— У вас ведь, профессор, рук теперь как бы и нет, вам и ноги не особо нужны, а мне еще далеко бежать, — профессор замотал головой, Виктор быстро надавил парализующие нервный узлы. Не будь профессор в том самом предшоковом состоянии, он бы догадался, что Виктор не умертвил его ног. Через десять минут, когда штурмовики ворвались в операционную, на полу корчился, пуская слюни, безумно мычащий старик.