Читаем У-3 полностью

ОН был в центре внимания. Он стоял на полке на стене. Все смотрели на него. Все стулья были повернуты к нему. Кассирша тоже смотрела на него. Посетители ежесекундно отрывались от еды, чтобы посмотреть на него. Я глянул на него, войдя в дверь. Констанца Хеллот никогда еще его не видела.

Официально передачи еще не начинались, и ретрансляторов не было ни в Ловре, ни в Хаукелигренде. Сказка, да и только. И, как в сказке, осенью сам король должен был торжественно открыть электронное феодальное царство на экране. Тем не менее одинокий телевизионный приемник в захолустном кафе ухитрялся ловить передаваемые станцией на Юнскнютен под Конгсбергом живые картинки в виде причудливо колышущихся теней.

Я уже высмотрел свободный столик и сел. Но Констанца застыла на пороге, держась за дверную ручку, словно за отрицательный электрод, который малость оглушил ее током. Наконец она все же оторвалась от двери и пошла к стойке, не сводя глаз с экрана на стене. На нем то и дело возникала какая-то неясная пробная картинка; всякий раз по-другому искаженная, она угасала, тонула в дожде, растворялась в тумане, наполняя треском звуковой канал; под конец и вовсе пропала в черном безмолвии.

Внезапно появилось отчетливое изображение глобуса. Земной шар вращался вокруг своей оси вместе с полоской текста и музыкальной заставкой, которые извещали, что сейчас будут передаваться новости. Констанца подошла к столику с двумя чашками кофе. Одну поставила передо мной, села сама с другой в руках. На экране диктор в пиджаке и при галстуке поднял глаза от листа бумаги и растаял. В кафе зазвучала речь на совершенно непонятном языке. Когда картинка возникла снова, посетители увидели советского партийного секретаря и премьер-министра Хрущева. Он стоял в драматической ораторской позе, одна рука со сжатым кулаком поднята над головой, другая держит какой-то непонятный предмет. За эфирной метелью на экране не разобрать — то ли это лист бумаги, то ли ботинок. Последовало еще несколько возбужденных русских слов, и в нижней части кадра появились очень четкие, броские титры на хорошем норвежском языке: «Мы уничтожим вас изнутри, через ваших детей, через вашу религию!»

Посетители кафе явно не придали особого значения этому пропагандистскому залпу норвежского телевидения. Констанца расстегнула молнию штормовки, я пригубил кофе. Из аппарата на стене донесся отчетливый стук, после чего и картинка, и звук пропали. Исчезли бесследно. Констанца Хеллот воспользовалась паузой, чтобы достать дорожный припас. Сняла с картонной коробки красную резинку и выложила на стол оставшиеся бутерброды. Закусывая, я смотрел, как на экране возникают новые силуэты. Пока эфирный дождь размывал фотографию центра Будё, теплый голос Эйнара Герхардсена и более сдержанный баритон Халварда Ланге заверяли, что оба они знать не знали о том, что самолет-шпион должен был приземлиться в Будё. Генералы Эг и Юнсен, а также полковник Эриксен с разной степенью афазии утверждали, что никогда не давали разрешения на посадку. Восстановленный центр Будё все еще угадывался на экране, но опять пропал звук. Наконец эфирный дождь окончательно поглотил контуры городских строений, и только трескучая серая плоскость смотрела на нас с розовой стены кафе.

Программа была волнующая и драматическая. Мы с Констанцей доедали припасенные бутерброды. Внезапно сквозь дождь и метель на экране пробилась поразительно резкая картинка, приковав к себе взгляды всех присутствующих. Перед глазами скромных посетителей захолустного кафе в маленьком поселке у подножья норвежских гор возникли стены Московского Кремля. И голос из ящика звучал ясно и звонко, норвежский диктор на основном государственном языке пересказывал советскую ноту, адресованную норвежскому правительству: если подобное повторится, Советский Союз не остановится перед тем, чтобы обезвредить используемые самолетами-шпионами базы и уничтожить приданные им военные установки.

Я жевал. И глотал. И никак не мог прожевать. Констанца Хеллот нашла объяснение. Сказала, что бутерброды почему-то стали очень велики.

— Должно быть, так Иисус насытил пять тысяч человек в пустыне, — произнесла она. — Сказал что-то такое, отчего пять хлебов и две рыбешки выросли у них во рту до неимоверных размеров.

Я кивнул, проглотил кусок хлеба и хлебнул горячего кофе, который обжег мне глотку адским пламенем. Тем временем на экране показалась новая картинка. Диктор аккомпанировал:

— Продолжаем сообщения по родной стране. В Будё местные организации рабочей партии и рабочей молодежи выступили с резким протестом против злоупотребления аэродромами.

Молодая женщина в свитере и куртке, в рыбацких сапогах, с волнами каштановых волос до плеч открыла рот.

— Да ведь это?.. — Констанца недоуменно посмотрела на меня. — Право же, знакомое лицо!