Читаем Ты знаешь, я знаю (СИ) полностью

— Ты старый сводник, — сообщил тот, вставая, — но иногда приносишь пользу. Можно, я отдам семинар по йоге Кадди? Ну или хотя бы пусть она или ты сходите со мной?

Уилсон расплылся в улыбке.

— С удовольствием уступаю этот шанс ей. Приятно видеть, что ты иногда слушаешь советы друзей.

— Тогда завтра расскажу, как прошло.

Он вынул из кармана скомканную листовку с остатками травы, и бросил ее на стол перед Джимом: «Взбодрись, старик». Уилсон бессильно опустил голову, и совершенно случайно прочитал надпись на листовке.

— О черт, — крикнул он, и вылетел в коридор, — Хаус! Хаус! Если ты это сделаешь, я тебя… тебя… буду игнорировать!

Рекламная листовка «Семинар Сексуальное Прочтение Тантра-йоги» упала, кружась, на пол.

А Хаус улыбается. Приходит домой, залезает с ногами на диван, и не включает ничего, кроме какой-то ненавязчивой музыки — первой, что попалась. И так он лежит в темноте, улыбаясь сам себе, совершенно счастливый, совершенно расслабленный.

Жизнь врача тяжела, как ни крути, но в ней бывают светлые дни, светлые и радостные. Хаус блаженно растянулся, поудобнее устраивая больную ногу, и закрыл глаза, чтобы во всех деталях вспомнить прошедшую ночь.

— …Иди сюда, красотка, — сказал он, и она, пошатываясь, побрела на звук его голоса, с совершенно отсутствующим видом, — ну иди же, я бы тебя донес, но инвалидам тяжести носить не положено.

Красные глаза Лизы Кадди все равно ослепляли своей красотой. Она упала на кровать, опрокинув стакан с виски на простыню, и широко раскинув руки. Избавление от мучающей ее уже сутки мигрени было подобно первому уколу героина. Трава у Уилсона тоже была отличная — его пациентов на этом провести было невозможно.

— Двигайся, — пробурчала она едва слышно, — слышишь, засранец?

— Да, детка, ругайся грязнее, — выдохнул Хаус, проводя ладонью по ее горячей обнаженной спине, — как себя ощущаешь?

— Ощущаю себя лучше, чем когда-либо, — и Кадди, закрыв глаза, тихо засопела в полудреме.

Грегори Хаус вытянулся рядом, оперся на локоть, и с наслаждением приступил к созерцанию очаровательной женщины, с которой мог бы сделать все, что ему только было угодно.

«Надо курнуть еще, — подумал Хаус отрешенно, — может быть, тогда я засну. А может быть, спать мне совершенно расхочется». Под его теплыми руками распласталась Лиза Кадди. Глядя на нее, мужчина не думал ни о чем. Он мог бы провести всю жизнь в наблюдении, и две жизни — в наслаждении ее красотой. Почти идеальна — если не считать того, что грозная начальница по-прежнему она. Хаус протянул руку, и коснулся ее лица. Рядом с ней он мог заснуть спокойно.

— Холодно… — тихонько пролепетала Кадди, становясь без макияжа беспомощной и совсем молодой, — обними…

— Эротические сны, доктор? — прошептал в ответ Хаус, придвигаясь к ней ближе и радуясь тому, что совесть его точно мучить не будет, — хочешь, продолжим наяву?

— Хаус, — она вдруг распахнула глаза, блестящие и восторженные, — ты идиот.

Хаус был повержен впервые в жизни. Он открыл рот, чтобы выдавить из себя какую-нибудь пошлую колкость, и не успел — Лиза Кадди, замурчав и змеясь всем телом, оседлала его и заткнула требовательным глубоким поцелуем.

Разве мог он устоять?

И все-таки он был сильнее. Под его руками она гнулась, как гибкая молодая ива, от его поцелуев вздрагивала, закрывая глаза. В футболке он запутался, а молния на джинсах Хауса застревала три раза. И началось это все как-то нелепо — на грязных простынях, с неловкими движениями, то слишком медленно, то слишком быстро. Прежде, чем целовать ее обнаженное тело, он смотрел на нее почти минуту. Перед глазами была больше не доктор Кадди, с ее циклами, анализами и уколами. Пьянящая женщина, спелая, как гранат, рассыпающийся в руках спелыми косточками, который хочется зачерпывать гостями, и которым невозможно пресытиться.

Ее длинные волосы, в которые приятно было запустить обе руки, и зарыться носом, чтобы долго и сосредоточенно пыхтеть в макушку. Лиза Кадди пахла сандалом, апельсинами и хвоей каких-то южных кипарисов.

Вокруг была уже не запущенная хозяином спальня. Теперь это было Средиземное море, и томная царица Савская, облаченная лишь в легкий румянец стыда. Хаус был определенно доволен жизнью. Эта женщина стоила больше, чем могла стоить любая, и была с ним, пришла к нему сама. Целуя ее губы, он отмечал их вишневый вкус, целуя кожу — гладкость, мерцающую золотом. Грегори Хаус не упустил ни одной детали, хоть и не стремился запоминать и анализировать: и биение вены под ключицей, и родинку на нежной груди, и персиковый пушок над пупком.

Любоваться бедрами Лизы Кадди Хаусу было не привыкать. Но он мог делать это вечно. Тем более, если его руки уже лежали на гладких ягодицах, и впервые доктор Кадди не издала ни звука протеста.

— День удался! — заключил, мурлыкая под нос, Хаус, и снова зарылся носом в волосы женщины, обнимая ее сзади, — и… ночка, кажется… тоже.