Читаем Ты знаешь, я знаю (СИ) полностью

— Склероз селезенки, — тут же отозвалась она, отрывая глаза от папки, — из-за подагрического приступа. Такое описано в литературе. Если вы не согласитесь, что мне надо работать дальше, и что я имею право проверить место жительства, это останется единственным диагнозом.

— Голос! Вы слышали его? — изобразил испуг Хаус, поднося трость к уху, — он говорит со мной.

— У Джонни есть подружка Люсия, она из Пуэрто-Рико, — Тринадцать сияла лихорадочным румянцем, — я съезжу к ней, он наверняка с ней живет…

— Нет. Форман, твой вариант диагноза?

Тринадцать внезапно побледнела, и принялась обмахиваться красной папкой. Тауб понимающе подмигнул девушке, и передал ей под столом ментоловый карандаш. Она с благодарностью кивнула, стараясь незаметно подавить подошедшую тошноту резким запахом мяты.

— Тринадцать! — заорал Хаус внезапно, и Реми от неожиданности выронила ментол на пол, — твою мать, Тринадцать! Я тебе сказал — проваливай!

Тауб сидел к девушке ближе, и даже он съежился от окрика Хауса. Диагност был в ужасном настроении. Он захромал из кабинета прочь, и Тринадцать выскочила вслед за начальником с воплем: «Я останусь и буду работать…», на что Хаус крикнул на весь коридор:

— Волоки свою беременную задницу нахрен из моего отделения!

Грегори Хаус любил свою работу. Тринадцать любила свою работу, Формана, «это внутри» и еще — чертовски сильно — Тринадцать любила свою гордость, которая не позволяла ей сдаться.

В голове у Хауса звучала унылая утренняя перепалка, а на лице была нечеловеческая тоска.

— Я на Кадди с утра наорал, — мрачно сообщил Хаус, отказываясь от предложенного сэндвича, — отвези ее домой без меня, а то уже тошнит от…

— У тебя зависимость, — устало потер виски Уилсон, покачиваясь в кресле, — Кадди для тебя наркотик — то ломка, то кайф.

— Это должен был сказать я, — возмутился за «украденную» прямо из мозга фразу Грегори Хаус, и, сказав, внезапно заткнул себе рот левой рукой. Уилсон напрягся, как гончая в стойке.

— Ты и она… — начал он торжественно, но Грег вдруг сжал зубы, и состроил ужасную рожу.

— Я и она, я и ты, доктор УилФрейд приветствует, — раздраженно выпалил он, — ты такой умный, мне прям стыдно стоять у соседнего писсуара. Нимб не жмет, Джимми?

Когда Хаус вышел из кабинета своего друга, как следует хлопнув дверью, ему очень хотелось убежать куда-то, как в детстве, спрятаться под подушку и валяться там, пока страшное не пройдет мимо.

Джеймс не успел обидеться — через несколько минут на пороге кабинета стояла Кадди.

— Я с утра на него наорала, — сообщила она без предисловий, — ты поможешь мне отвезти вещи до того, как он вернется? Меня от него воротит уже!

Пыхтя от недовольства миром, доктор Хаус спустился к палате Джонни Стоуна. Детектив — они для Хауса были на одно лицо — пил какао с медсестрами. Хаус быстро подкрался к Джонни.

— Ты умираешь, — безапелляционно сообщил он, — у тебя есть три минуты, чтобы сообщить мне адрес твоей плантации.

Джонни Зеленая Долина распахнул свои светлые, сиявшие незамутненной бесшабашной юностью глаза. Благостность перед лицом неминуемой кончины раздражала Хауса — Грег боялся смерти, и любил, и ненавидел свою жизнь, и вообще — относился ко всему слишком пристрастно.

— Я могу вам пожизненное снабжение обеспечить, — почесавшись, сказал Джонни, — только если пообещаете не употреблять другие разрушающие психику вещества и стремиться к просветлению…

— А где хор на заднем плане с кличем «Аллилуйя!», — недоверчиво поинтересовался Хаус, скривившись в гримасе крайнего скепсиса, — где мантры и расширение сознания в коллективном трансе? Мне нужен твой адрес — настоящий, твоей квартиры, чтобы ты не отправился в райские кущи дня через два. Твои конопляные поля меня мало волнуют.

Джонни почесал левую ногу и принялся за правую лопатку.

— Мне не жалко, — сообщил он, — Там постоянно живет Люсия, ее младший брат и его две подружки. Пишите адрес. Я пока со стариком Уэстерфильдом в нарды пойду, поиграю.

Грегори Хаус не считал себя чувствительным человеком. Но отчего-то — и он не хотел думать, что причина этому — скандал с Кадди, — отчего-то настроение у него было самое поганое. И что противно, на самом деле и скандалом назвать было нельзя.

Они должны были, обязаны были друг перед другом разыграть сцену легкой ссоры, чтобы оторваться, вовремя остановиться, не превратить мимолетное, эфемерное и оттого бесценное счастье в «отношения и проблемы». Потому что после ссоры, после пары-тройки оскорбительных фраз им становилось чуть легче ненавидеть друг друга. Но в этот раз они ссорились безо всякого задора; слишком уж было обидно.

Хаус стряхнул мутное очарование размышлений о Кадди, когда едва не въехал в многотонную фуру. «Вот разобьюсь я тебе назло, — обращался с ехидцей и обидой Грег в пустоту, — сразу, сразу ведь прибежишь, будешь меня жалеть. Я ведь скоро сам буду сожран твоим чувством вины!». Но, как и всегда, Хаус не сосредоточился на своих размышлениях дольше, чем на мгновения.

Переход от эйфории к нудной злобе был очень неприятен. Понедельник претендовал стать днем, окончательно проклятым Грегори Хаусом.