Читаем Ты знаешь, я знаю (СИ) полностью

Хаус всегда знал, что в Тринадцать кроются многие таланты. Сейчас, например, она напоминала цыганку-кочевницу: все, что нужно было ей для жизни, находилось от нее на расстоянии вытянутой руки. Но что особенно обрадовало Грегори Хауса — до такой степени, что он даже не смог скрыть своего удивления — на коленях у Тринадцать лежала раскрытая история болезни в красной папке. Из всей команды лишь она одна проявляла к Джонни Стоуну глубочайшее внимание, почти что с материнской заботой.

Хаус быстро окинул взглядом кровать: кокосовое печенье, журналы, какие-то книжки, пульт, телефоны, лаки для ногтей… Сама Тринадцать была облачена в хламиду с разрезами по бокам, из-под которой торчали ее ноги в каких-то несуразных широких штанах, и носках в полосочку.

— Посетивший тебя аист свил гнездо в прическе, я понял, — Хаус поиграл пальцами на рукояти трости, но Тринадцать безмятежно улыбнулась — как показалось Грегу, с ехидством.

— Я оставляю ребенка, — сообщила она ему, и потянулась за очередным печеньем с кокосовой крошкой.

— Тогда ты покидаешь команду.

Тринадцать никак не отреагировала на его утверждение.

— Вас выселили из квартиры или это побег? Воскресенье, — подняла она левую бровь, — час дня.

— К черту подробности! Год какой? — заломив руки, театрально возопил своим самым саркастичным голосом Хаус. Тринадцать подняла правую бровь:

— Я сама закончу это дело, — с вызовом ответила она, — я смогу.

— Даже не думай, — огрызнулся Грег, — отдавай историю болезни и проваливай в клуб «Залетим — Родим — Взрастим» или еще что-нибудь такое. Иди, присматривай чехлы на свою тушку, соски и подгузники для потомства, сиди дома, толстей и не лезь в Принстон Плейсборо. Понадобится какой-нибудь девайс типа молокоотсоса — я уверен, Уилсон…

— Я никуда не уйду! — гневно возмутилась Реми, — и… у нас есть ксерокс. Я оставлю себе копию.

— Ты отстранена за несоответствие. У меня нет никакого желания терпеть капризы биоинкубатора…

— Дискриминация!

— Агитация демографического взрыва, — не остался в долгу Грегори Хаус, — я за добровольное вымирание человечества.

С этими словами Грег отобрал у Тринадцать историю болезни, старательно собрал разбросанные снимки и выписки по постели, и удалился, прихрамывая. Форман тут же вернулся в спальню. Тринадцать облизывала пальцы с выражением редкостного остервенения на лице.

— Хаус в прошлой жизни голосовал за лишение женского пола избирательных прав, — пожал плечами Форман, надеясь, что его слова утешат Реми. Но Тринадцать лишь улыбнулась, вытаскивая вторую красную папку из-под подушки. Эрик расхохотался.

— Синдром Хауса, — уверенно заявила Тринадцать, придирчиво выбирая из лежащих перед ней печений наиболее щедро обсыпанное кокосовой стружкой, — паранойя, нетерпимость к критике, лейтмотив жизни — все идиоты. Соперничать с ним позволено только сам-знаешь-кому. В общем, на поле боя лезут амазонки.

— Ты у меня амазонка, — немедленно выдохнул Форман, и Реми замолчала, улыбаясь.

В конце концов, она не ощущала еще ничего, что обещало бы ей: Форман будет всегда. Даже что-то внутри, как она все еще суеверно называла своего будущего ребенка, не гарантировало любви до гроба.

И все-таки ей хотелось выжечь глубоко-глубоко в сердце слова «ты у меня».

Кадди чувствовала себя юной и очень несчастной идиоткой, влюбленной в идеалы. «Это ведь сегодня и еще одна ночь, — улыбалась она неизвестно чему, порхая полуобнаженная по дому, — еще двадцать часов удовольствия. Игра в housewife, игра в жизнь». В конце концов, Грегори Хаус признавал, что иногда лучше не анализировать происходящее, а просто брать все — как можно больше всего, как можно быстрее. Поэтому за один день Лиза Кадди успела предаться всем возможным эмоциям.

Кадди рассмеялась, потягиваясь. На бедрах выступили синяки — она вчера не заметила, как ушиблась о край дивана. Лизе не хотелось покидать диван — он пах Хаусом, пах безмятежностью и нирваной, травкой и любовью, розмарином и сандалом. Лиза ходила по квартире с Рейчел на руках, что-то напевая, и чувствуя себя на своем месте. Она немного поразмыслила перед открытым шкафом, потом оглянулась. Неожиданная грусть накатила на доктора Кадди. Она понимала, что унесет обратно к себе мало, невыразимо мало — всего-то пару сумок да коляску Рейчел, но начинало казаться, что остается нечто большее.

Лиза мотнула головой, принимаясь чистить картошку. По телевизору — она и не заметила, что включила его — шла какая-то задорная мелодрама с Брэдом Питом и его Джоли. Идеальные пары в идеальном мире. В прекрасном мире, где все взрослые мужчины наигрались, и говорят о своих чувствах, а не убегают ставить диагнозы, гонять на мотоциклах, курить анашу — в общем, те, которые не убегают.

«Я расклеилась, — укоряла себя Кадди, вытирая внезапно набегающие слезы, — это было… это было прекрасно. Это было, как будто навсегда». Она встряхнулась, заставляя себя улыбаться, рассуждая, что уж погрустить она успеет во все последующие вечера.