Читаем Цезарь полностью

Однако на сей раз все было не так, как в прошлые войны, когда страх заставлял людей прятаться по домам.

Нет, теперь ужас гнал людей вон из домов.

По всей Италии можно было видеть, как бегут потерявшие голову мужчины и женщины.

Казалось, сами города срывались со своего основания, чтобы обратиться в бегство и перенестись с одного места на другое.

Все устремились к Риму; Рим оказался буквально затоплен потоком людей, в поисках убежища ринувшихся туда со всех окрестностей, и каждый врывался туда в таком неистовом волнении, что эта уличная буря, бушевавшая на людском море, которое захлестнуло перекрестки и площади, все нарастала, и никакие доводы, никакая власть уже не могли сдержать ее.

И все они, мужчины и женщины, все более перепуганные, прибегали с криком:

— Цезарь идет!

И все уста повторяли:

— Цезарь! Цезарь! Цезарь!

Ради чего устремились в Рим все эти люди, все эти города, все эти племена?

Они искали защиты у Помпея.

Помпей был единственным, кто мог противостоять Цезарю.

Какую память сохранили люди о Цезаре?

Память о расточительном и мятежном трибуне, предлагавшем и приводившем в исполнение земельные законы.

Кем был для них Помпей?

Воплощением порядка, собственности, добрых нравов. Но Помпей пребывал в состоянии растерянности.

Поскольку нужно было свалить на кого-то вину, сенат свалил ее на Помпея.

— Это он, — говорил Катон, — возвеличил Цезаря во вред себе самому и во вред Республике.

— Почему, — говорил Цицерон, — почему Помпей отверг столь разумные предложения, которые делал ему Цезарь?

Фавоний остановил его на Форуме.

— Где же твои солдаты, Помпей? — спросил он.

— У меня их нет, — обреченно ответил тот.

— Ну, так топни ногой; ведь ты говорил, что стоит тебе топнуть ногой о землю, и из нее выйдут целые легионы.

И все же у Помпея было, по меньшей мере, в четыре раза больше солдат, чем у Цезаря.

Но кто мог представить себе, что у Цезаря всего лишь пять тысяч человек?

Ходили самые странные слухи о численности войск Цезаря и о скорости его передвижения.

И потом, Помпей чувствовал, что народ весь целиком переходит к Цезарю.

Казалось, сама земля уходила у него из-под ног.

Ибо народ есть почва, на которой возведена всякая власть, а революции — подземные толчки и встряска этой почвы.

Видя, что Помпей пребывает в растерянности, сенат бросил клич: «Спасайся кто может!»

Он издал закон, объявлявший изменником всякого, кто не побежит вместе с ним.

Катон поклялся, что не станет брить бороду, стричь волосы и возлагать на голову венок до тех пор, пока Цезарь не будет наказан, а Республика не окажется вне опасности.

Он совершил еще один поступок, который потом дорого ему обойдется.

Чтобы обеспечить уход за своими малолетними детьми, он снова взял в жены Марцию, «которая, — говорит Плутарх, — осталась вдовой и обладала весьма значительным состоянием, ибо Гортензий умер, перед смертью назначив ее своей наследницей. И за это, — добавляет греческий биограф, — яростно бранит его Цезарь, обвиняя Катона в неуемном корыстолюбии: брак, дескать, был для него доходным промыслом. Зачем, спрашивается, надо было уступать жену другому, если она нужна тебе самому, а если не нужна, зачем было брать ее назад? Не хотел ли он с самого начала поймать Гортензию на эту приманку, ссудив ему Марцию молодой, чтобы получить назад богатой?»[103]

Решительно, не было никакой выгоды в том, чтобы быть врагом этого дьявола Цезаря.

Если вы Помпей, он вас разобьет.

Если вы Катон, он вас высмеет.

Консулы, в свой черед, покинули Рим, даже не совершив — так они торопились бежать — жертвоприношений, которые полагалось совершать, перед тем как покинуть город.

Сенаторы последовали за ними или даже опередили их, захватывая с собой самое ценное, что попадалось под руку.

Цицерон поступил так же, как и все остальные.

Он взял с собой сына, оставив жену и дочь.

— Если начнут грабить, — крикнул он им на прощанье, — отдайте себя под покровительство Долабеллы!

Позже он писал им: