Мне приходит на ум следующее: в Риме вы можете быть в безопасности благодаря Долабелле, и это может помочь нам, если начнется какое-нибудь насилие или какой-нибудь грабеж.

Но, с другой стороны, меня волнует, когда я вижу, что все честные граждане уехали из Рима и их женщины с ними. А в этом краю, где я нахожусь, — и преданные нам города, и наши имения, так что вы сможете и подолгу быть со мной, и, когда уедете, с удобством жить в наших усадьбах.

Мне до сего времени еще не совсем ясно, что из двух лучше. Узнайте сами, как поступают другие женщины вашего положения; как бы не вышло, что вам нельзя будет выехать, когда вы захотите. Пожалуйста, тщательно еще и еще раз обсудите это между собой и с друзьями. Скажите Филотиму, чтобы в доме были средства для обороны и охрана; изберите, пожалуйста, надежных письмоносцев, чтобы я каждый день получал от вас вести. Но больше всего берегите свое здоровье, если дорожите моим».[104]

Как видите, Помпей бежит; консулы бегут; сенат бежит.

Катон бежит, Цицерон бежит, бегут все!

Паника делается всеобщей.

«Но самым ужасным зрелищем, — говорит Плутарх, — был вид самого покинутого города, который в этой страшной буре был подобен кораблю без кормчего, брошенному на произвол слепого случая и носящемуся по волнам этого моря страха и ужаса».[105]

Даже Лабиен, легат Цезаря, человек, ради которого Цезарь рисковал жизнью, покинул армию Цезаря и бросился бежать вместе с другими римлянами, вдогонку за Катоном, вдогонку за Цицероном, вдогонку за Помпеем.

Тот, кто с высоты птичьего полета увидел бы тогда дороги Италии, мог бы подумать, что все это объятое страхом население бежит от чумы.

Один-единственный факт способен дать представление об ужасе, царившем в Риме.

Консул Лентул, отправившийся в храм Сатурна, чтобы забрать деньги из находившейся там потайной сокровищницы, внезапно, в тот самый момент, когда он уже открывал дверь, услышал доносившиеся с улицы крики, что появились разведчики Цезаря.

Он так поторопился сбежать, что забыл запереть дверь, которую только что открыл.

И потому, когда Цезаря обвинили в том, что он взломал двери храма Сатурна, чтобы взять оттуда три тысячи фунтов золота, которые он действительно оттуда взял, Цезарь сказал:

— Клянусь Юпитером, мне не было нужды их взламывать: консул Лентул так боялся меня, что оставил их открытыми.

LV

Однако Цезарь нисколько не нуждался в том, чтобы служить подобным пугалом для Италии.

Образ разбойника, дурная слава поджигателя и грабителя решительно были ему не к лицу.

Ему нужно было привлечь на свою сторону порядочных людей, и он мог добиться этой цели лишь благодаря милосердию.

Он начал с того, что отослал вслед Лабиену его деньги и пожитки.

Затем, когда брошенный против него отряд, вместо того чтобы сражаться с ним, не только присоединился к нему, но и выдал ему своего командира, Луция Пупия, он отпустил Луция Пупия, не причинив ему никакого вреда.

Наконец, зная, какой сильный страх заставлял опрометью мчаться Цицерона, он послал письмо Гаю Оппию и Луцию Корнелию Бальбу, поручив им написать Цицерону: