Читаем Царь Иисус полностью

— Говорят, когда старик и его молодая жена шли по дороге, еще до того, как очутились в Гроте, он ее спросил: «Женщина, отчего ты то плачешь, то смеешься?» А она ему ответила: «Потому что глазами моих мыслей вижу две толпы. В той, что по левую руку, люди плачут, а в той, что по правую, — смеются». И вот что еще странно. Пастухи клянутся, будто в середине дня, прежде чем до них дошла счастливая весть, время как бы остановилось. Один сидел на берегу реки и мыл после обеда руки, когда увидал летевшую над долиной цаплю, которая вдруг застыла в воздухе, словно ее держала чья-то невидимая рука. Тогда он оглянулся на остальных. Они еще не кончили обедать, поэтому сидели вокруг блюда с вареным ячменем и бараниной и руками брали из него куски, как это принято у пастухов. Кто только что ухватился за кусок, так и застыл с куском в руке. Кто жевал, застыл с куском во рту. Чуть выше по течению один из пастухов поил овец. Так вот, овцы стояли, уткнувшись мордами в воду, но пить не пили. Он успел сосчитать до пятидесяти, а потом все потихоньку вернулось на свои места. Из леса, что на вершине горы, до него все время доносилась музыка. Этот лес — священный лес Таммуза. И еще чей-то голос прокричал: «Дева родила. Воссиял свет».

Ирод медленно проговорил:

— Ты рассказал, мой сын, очень странную историю, и я благодарен тебе за То, что ты не скрыл ее от меня. Мне важно точно знать, когда остановилось время, потому что в эту минуту родился младенец. Кени-ты-кочевники верят, будто во время зимнего солнцестояния солнце собирает растраченные за год силы и вся Природа делает то же самое, оттого-то они и называют этот день Днем мира. По какой-то непонятной причине это поверье попало в рассказ о победе Иисуса над пятью царями Аморрейскими, вероятно, из древней песни: «Стой, солнце, над Гаваоном!» В ней прославляется зимнее рождение Бога-Солнца. Я верю, что дева могла родить дитя. Отчего бы женщине не забеременеть, сохранив при этом подтверждение своей девственности? Такие случаи бывали. Ладно, мой Ар-хелай, докажи мне, что ты мудр. Ребенок, коли он родился, из-за многих совпадений принесет нашей стране неисчислимые бедствия. Вспомни еще пророчество о Мессии. Что ты посоветуешь? Архелай подумал и ответил:

— Отец, вот что я скажу. Издай указ, и пусть его подпишет первосвященник, о переписи мужчин дома Давидова из-за дошедших до тебя в последнее время печальных слухов о людях, которые ложно причисляют себя к их дому. Объяви, что с такого-то дня никто не будет почитаться как потомок Давида, если не предъявит документ о своем происхождении. Прикажи, чтобы все старейшины дома Давидова собрались в Вифлееме не позднее, чем через три недели, и. привели с собой тех из сыновей, что родились после последней переписи. Она была, кажется, лет пятнадцать назад. Родители младенца тоже придут, и их появление, как всегда, вызовет всеобщее ликование. Если ты дашь мне солдат, то остальное я устрою сам.

— А если они не придут?

— Тогда их имена не будут записаны, и ребенок потеряет право называться сыном Давида.

— Через три недели? Не поспеют потомки Давида из Вавилонии, Малой Азии, Греции!

— Для них перепись можно устроить позднее и там, где они живут.

Ирод хлопнул себя по колену и воскликнул:

— Хорошо придумано! Я возвращаю тебе свою любовь, Архелай. Если все сделаешь, как надо, назначу тебя соправителем. Таких, как ты, я люблю.

К тому времени, когда Архелай возвратился во дворец, здоровье Ирода резко ухудшилось. Его мучили лихорадка, невыносимый зуд во всем теле, нескончаемый понос, гнилое дыхание, боли во вздувшемся животе и такая сухость во рту, что он едва мог дышать. Лекарства, предписанные Махаоном, перестали на него действовать, и он с позором выставил из дворца всех лекарей, не дав им ни гроша за службу. Поначалу он лечил себя сам, а когда ему опять стало хуже, то призвал к себе других лекарей. В конце концов он поехал к ессеям в Каллирою, и они назначили ему пить из горячего источника, вода из которого течет в Мертвое море, а также принимать ванны из очищенного оливкового масла. От воды его рвало. В ванне он терял сознание, и, когда его вынимали оттуда, глаза у него закатывались и он, казалось, совсем умирал. Тем не менее он все еще отчаянно боролся за жизнь.

Указ о переписи сынов Давида застал Иосифа в Еммаусе, и он никак не мог решить, что ему делать. Не записывать сына Марии значило объявить всем, что он ему не отец, а взять его с собой — обречь на беду. О своих сомнениях он рассказал Марии, и она, не раздумывая, ответила:

— Поедем вместе, Иосиф, и предоставь все Господу.

— Но я не могу записать ребенка сыном Давида!

— Пусть это тебя не тревожит. У нас есть еще десять дней. Мало ли что может случиться за это время.