Читаем Трубка снайпера полностью

Всю ночь пролежали солдаты возле молчаливой железной громады, чутко прислушивались, дыханием отогревали коченев­шие пальцы. Наверное, не хотелось гитлеровцу лежать морозной ночью под железным брюхом машины, и он пришел на рассвете. Уловив скрип шагов, Санжиев движением руки остановил напар­ника и пополз навстречу врагу. Услышал Семен сдавленный воз­глас товарища, а когда поспешил на помощь, все было кончено. Санжиев вытирал кинжал о маскхалат немца.

– Верткий оказался, – тяжело дышал Тагон. – Вот сюда меня пнул, в живот. Кончил тогда…

Винтовка с оптическим прицелом и большой кусок шоколада, несколько обойм патронов и фляжка с вином, остро отточенная финка и бутерброды… Солдаты подхватили труп и поволокли к танку.

– Праздник у них, – заметил Санжиев. – Лейтенант говорил. Рождество к немцам пришло, молиться будут, радоваться. На моей делянке маленькие елки пропадали, перед ихним блиндажом.

– Праздник божеский, – рассматривал Номоконов трофеи. – Слышал. Однако, тем, кто верует, никак нельзя с ножом ходить сегодня.

Санжиев усмехнулся.

Солдаты забросали снегом труп, залезли в нутро машины, раз­вороченное прямым попаданием тяжелого снаряда, и затаились. До снежного завала, опоясавшего вражеский опорный пункт, было метров пятьсот, немцы не показывались в ельнике, и стрелкам ста­ло скучно. Как ставший в паре, Номоконов разрешил Санжиеву немного отдохнуть.

Где-то неподалеку стучал дятел. Трепетные лучи солнца, про­бивавшиеся через опаловую дымку морозного тумана, осветили золотистые стволы сосен. На броне мириадами разноцветных то­чек заискрился иней. Полюбовался Номоконов тихим зимним ут­ром, осмотрелся и вдруг толкнул задремавшего товарища.

Из-за бугра вышли лоси. Тревожно озираясь по сторонам, они стремительной иноходью побежали посередине нейтральной по­лосы. Два рогача и три самки! Как они оказались здесь, в царстве войны и смерти? Не поднимая винтовки, тревожными глазами смот­рел Номоконов на животных, приближавшихся к танку.

Позади раздалась короткая пулеметная очередь: лосей замети­ли с нашего, переднего края. Номоконов живо представил солдата, лежавшего за щитком пулемета. Не удержался, нажал гашетку… Пули полоснули по снегу, напугали лосей, остановили.

– Бей теперь! – подался вперед Номоконов. – Самый момент! Пулеметчик не стрелял, и звери опять пошли иноходью.

– Жалеет! – понял охотник. – Все равно… не пройдут звери по тайным проходам через минные поля и проволочные заграждения, не добежать им до студеного моря, где кончается линия фронта, убьют…

Захлопало впереди. В вышине со свистом пролетели мины и разорвались возле нашего переднего края. Отсекают? Теперь Но­моконов представил немецкого корректировщика. И этот заметил лосей, схватил трубку телефона, дал команду. Перелетев через за­метавшихся зверей, две мины разорвались вблизи от них. Стадо разделилось. Рогач и две самки шарахнулись обратно, к ельнику, зеленевшему за бугром. По ним, торопясь, беспорядочно, как на облаве, ударили с двух сторон, – видно, многим хотелось свежего мяса. Возле бугра чья-то меткая очередь срезала всех трех.

– Нашим достанется, – оглянулся Санжиев. Огромный при­храмывающий бык и лосиха двигались к танку. Разрывы мин пуга­ли зверей, они останавливались, крутились и все отдалялись от на­шего переднего края. Заметив, что лоси выйдут к ельнику, где ук­репились гитлеровцы, Санжиев стал поднимать винтовку.

–Укыр!12 – предупредил Номоконов.

Вплотную к танку подбежали носатые звери, хватили зубами снег, остановились и, почуяв людей, бросились к снежному завалу, где чуть чернели бойницы. Дрогнул Санжиев, но его напарник сер­дито цыкнул. Отпустив лосей метров на триста, Номоконов быст­ро выстрелил два раза.

Самку пуля сразила наповал, а рогач перевернулся через голо­ву, забился и пытался встать. Короткая пулеметная очередь из снеж­ного завала добила лесного гиганта. Рогач подался всем телом на пули, рухнул и затих.

Санжиев оглянулся на товарища. Чего же ты, земляк? Надо было положить зверей здесь, возле танка. Сюда не придут за мясом нем­цы. Отрезали бы вечером по жирному стегну и унесли домой.

Много чувств отразилось во взгляде Санжиева: недоумение, до­сада и… любопытство. Он понимал, что его товарищ, расчетливый, с железной выдержкой, беспощадный к врагам, что-то задумал.