«Рады сообщить, что наш колхоз уже дал Родине Героя Совет­ского Союза и шестерых орденоносцев. Бывшие охотники и поле­воды становятся искусными снайперами, артиллеристами, развед­чиками.. Растет боевой счет наших односельчан – суровый, сибирс­кий счет. Все увеличивается и наш трудовой вклад в фонд обороны. Сообщаем, что колхозы Шилкинского района отправили на фронт сверхплановые эшелоны зерна и мяса.

Смерть гитлеровским поработителям!».

В тот день диктовал Номоконов свое первое письмо с фронта:

«Снега здесь много, леса не шибко стоящие и горы невысокие, а только стали эти места как свои. На важном месте держим обо­рону. По одну руку – Москва, по другую – Ленинград. Вот где дей­ствую! Которые фашисты наши города собирались жечь, народ давить, сюда подворачивают. Значит, дырки в этих местах у них получаются. И этих зверей кладем на снег, уничтожаем! А всем вам, дорогие земляки, за огромную подмогу и верность – низкий по­клон».

Ушла в Нижний Стан и газета, рассказавшая о стойкости батальона, в котором сражались люди разных национальностей. Поплутин написал на полях газеты, что «только в этом бою израс­ходовал Семен Данилович более сотни патронов». И многоточие поставил. Догадаются таежные люди, сколько фашистов полегло от пуль колхозного охотника в одной лишь схватке с фашистским зверьем.

Большую закорючку поставил на газете и Номоконов – удос­товерил, что жив он, здоров, готовится к новым боям.

НА ЖИВЦА

Вечерами и на передовой выкраивали время, которое можно было использовать «по своему личному усмотрению». Весело было в блиндажах и землянках, где жили снайперы. Солдаты читали сти­хи, пели любимые песни, играли в шахматы, с азартом сражались в домино. Лейтенант Репин привез на фронт скрипку и, случалось, вынимал ее из футляра.

Не скучал и Семен Номоконов.

В госпитале он вырезал из дерева малюсенького оленя, а ког­да вернулся во взвод, сказал, что очень уж медленно шло время в палате. Долго смотрел лейтенант изящную фигурку лесного ска­куна, ставил на ладонь, подносил к свету и все расспрашивал, что еще вытачивал колхозный охотник.

Через несколько дней после возвращения из госпиталя принес откуда-то Номоконов кусочек черного, наверное, долго лежавшего в воде и очень крепкого дерева. В землянке командира взвода сто­яла маленькая, из гипса фигурка человека, имя которого называл лейтенант, когда брал скрипку. Поставив фигурку перед собой, вни­мательно поглядывая на нее, Номоконов принялся за работу. Кро­шечные стружки поползли с бесформенного куска дерева.

Боевой счет снайперского взвода все возрастал. Перестали враги ходить в полный рост. Меткие пули заставили их прятать головы, низко нагибаться к земле, ползать. Пленные рассказыва­ли о больших потерях и от ружейного огня. В письмах немецких солдат все чаще появлялись жалобы на снайперов. Враги загово­рили о сибирских ордах, нахлынувших на фронт.

«Эти люди жестоки и фанатичны. Они не требовательны к жиз­ни и составляют с природой единое целое. Необходимо обрушиваться на полчища этих варваров всей мощью германского оружия».11

В бессильной злобе враги бомбили позиции дивизии, сбрасы­вали над траншеями листовки, а иногда – металлический лом, боч­ки из-под горючего. Однажды низко летевший бомбардировщик разгрузился недалеко от блиндажей, где жили снайперы. На снег посыпалась рваная русская обувь всех размеров, только на правую ногу. В каждом ботинке или сапоге была бумажка с коротеньким текстом: «Ваше дело правое».

Номоконов складывал в кучу дырявые сапоги, стоптанные женские туфли, обливал их керосином, дрожащей рукой подносил спичку. Солдату хотелось, чтобы эту обувь погрузили в машины, увезли в большие города и всем рассказали о гитлеровских убий­цах. Не ходили они с мешками по чуланам и кладовым, не скупали старую обувь у населения. Номоконов заметил на солдатских кир­зовых сапогах бурые пятна и догадался, что немцы сняли обувь с ног раненых или убитых.