Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Натерпевшийся и исстрадавшийся, страхом упившийся оператор, заразившись примером Ореста Митрофановича, тоже приналег на разные угощения. Захмелев, он стучал пальцем по столу и требовательно кричал каким-то серым, озабоченно скользившим между столиками персонажам: закончился хлеб! еще говядины мне! водки! Но прежде захмелел директор Филиппов, а выпивший Филиппов — это праздник, ликование, это куда как приметное своеобразие. Он истончался и порхал, одарял всех не слишком скомканной, чтобы не узнать приветливости, улыбкой и сиживал уже не на стульях, но и не где придется, а на каких-то случайно подрисованных выпуклостях, черточках, ребрышках неопознанных предметов, сам словно черточка, некая крошечная веселая птичка, думающая разразиться звонким и беззаботным пением. Майор Сидоров глумливо посматривал на него. Директор произнес бурную речь о нуждах заключенных и их совершенно справедливых требованиях, которые, разумеется, — директор выразил полную уверенность в этом, — будут уже в ближайшем будущем удовлетворены. Его никто не слушал. Майору Сидорову вдруг взбрело на ум обратить внимание депутата на Якушкина.

— Это журналист, — шепнул он с многозначительным видом. — Он шутит порой, балагурит, но больше все-таки отмалчивается, да только мы в любом случае разгадаем тайну его загадочного молчания.

Валентина Ивановна перевела на журналиста затуманенный взгляд и томно улыбнулась ему. Не исключено, что за все время пребывания в Смирновске она произнесла не больше двух-трех что-то значащих фраз. Что касается ее тайны, то есть тайны ее напряженного и даже более, чем у журналиста, загадочного молчания, то заключалась она в том, что бедная женщина и после ошеломительного вознесения в ряды власть предержащих не обрела ораторского дарования. Честно сознавая за собой грех косноязычия, Валентина Ивановна иногда задавалась тревожным вопросом, нельзя ли назвать случайной, а то и смехотворной ее депутатскую карьеру.

Говорила Валентина Ивановна плохо, хуже некуда, зато танцевала преотлично. Повод блеснуть талантами на этом поприще устроился очень скоро. Опьяневшие от вина и присутствия красивой женщины кавалеры пожелали музыки, и кто-то сбегал за музыкальным умельцем, тем самым прапорщиком, который сопровождал в зону Филиппова со товарищи и чуть было не совершил подвиг примирения с взбунтовавшимися лагерниками. Его огорошили полным стаканом водки. Быстро выпив и закусив, прапорщик с чувством раздул мехи гармошки, утопил вдруг лицо в ее складках и выдал затейливые, по высшему разряду, рулады, тотчас закружившие майора Сидорова; майор и сообразить ничего не успел, как очутился на одном колене перед Валентиной Ивановной, простертыми к ней руками и лучезарной улыбкой приглашая ее на танец.

Видя эту офицерскую галантность, женщина залилась пронзительным смехом и мелкими шажочками, привставая на цыпочки, побежала по столовой, размахивая откуда-то удачно извлеченным платочком. Майор ловко пошел рядом с ней вприсядку. Валентина Ивановна запрокинула голову, она смеялась уже всем своим чудесным лицом и взвизгивала, а сверкающие погоны майора Сидорова, выйдя на орбиту вокруг ее хрупкого стана, то взлетали вверх, то стремительно падали вниз, как искры бенгальского огня. Подчиненные, возликовав, что начальник так раззадорился и, отбросив все тревоги последних дней, скачет подобно взбесившемуся попугаю, с воодушевлением хлопали в ладоши.

Один лишь религиозный майор Небывальщиков пил мало, еще в начале пира утвердившись в желании послушать Филиппова, а при удобном случае и потолковать с ним по душам. Но речи директора, скоро пьяно спутавшиеся, в конце концов показались ему недостаточно привлекательными и убедительными. Он горько сожалел, что приказ неотлучно находиться на банкете помешал ему этим вечером присутствовать на богослужении, которое отправлял в молельне отец Кирилл.