Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Бурцев же, имея теперь для очистки совести только одну возможность — предупредить друга о нависшей над ним опасности, побежал в спальный отсек и, найдя там Архипова, тихо шепнул ему на ухо:

— Я им сказал, друг…

Архипов схватил его за руку и вывел из барака.

— Что ты им сказал?

Бурцева била дрожь.

— Все, друг… О Дурневе… Ну, не все, а так, достаточно… Не стерпел, не вынес. Пытали. Били. А у Гонцова рожа такая жуткая… Сказал, что ты убил Дурнева… Я не выдержал, не мог больше молчать, ты бы видел их…

— И кто это был? Ну, про Гонцова я понял, а кто еще?

— Гонцов с Бобырем. Бобырь, как всегда, культей… Гонцов допрашивал… Бобырь колошматил… Эта культя… Больно так!

— Где они сейчас?

— Не знаю, куда-то помчались…

— Ты же был своим в доску, — вздохнул Архипов.

Этого Бурцев как будто не услышал. Упрек донесся из далекого, полузабытого прошлого, которое мало что значило для Бурцева в его нынешнем положении.

— Они, наверное, растрезвонят на весь лагерь, — проговорил он.

— Это точно, — отозвался Архипов. — Ладно, иди, не надо, чтобы нас видели вместе.

— Да куда мне идти?

— На свое место.

— А ты-то?

— Я что-нибудь придумаю. Обо мне не беспокойся.

— Помни про культю, опасная штука… Можно всего ожидать, когда Бобырь пускает ее в дело. Берегись, друг, береги себя…

Низко опустив голову, Бурцев побрел в барак. Архипов смотрел ему вслед, но видел ли что? — пожалуй, что нет, ничего не видел, перед ним расстилалось пустое пространство, в котором и тень дематериализовавшегося приятеля могла быть лишь оптическим обманом.

Он быстро зашагал прочь от барака, где его, конечно же, бросятся искать в первую очередь. А искать будут, в этом Архипов не сомневался; и отыщут, если он не найдет себе надежного, какого-нибудь почти фантастического укрытия. Для начала разумно было спрятаться в тени, отбрасываемой исчезающим другом, а теперь на примете массивное здание клуба — там удобная, роскошная тень, тень не столько сооружения, сколько самой ночи. Архипов верил, что счастье не изменит ему, приголубит, наворкует что-то полезное, спасительное. Теплым и нежным счастьем было, впрочем, не испытывать того, что выпало на долю убогого Бурцева.

Архипов сел, привалившись к стене клуба, на холодную землю и вдохнул отвратительные запахи близкой помойки. В этом же здании помещалась и кухня. Здесь тоже найдут. Разорвут на куски возле пищеблока.

Над крышей дальнего барака показался, тяжело подмигивая, багровый край луны. Красивый пучок света гасил остроту своей энергии, накрывая испускавший его прожектор, и представал сияющим, широко разлитым миром обманчивых видений, бледных призраков, несостоятельных вещей, неосуществившихся явлений. Ситуация сжалась до критической на фоне какой-то тревожащей, внушающей сомнения и опасения глади, а фон этот, он удручающий, серый и стягивающий в нечто плоское все окружающее пространство, и вот уже она, смявшись в крошечную фигурку, балансирует над бездной. Архипов, углубленно всматриваясь в ее сумасшедший танец, спрашивал себя с напускной принципиальностью: а когда Дурнева убивал, думал, что творишь? На что рассчитывал? Откуда взялась уверенность, что Бурцев всегда будет держать рот на замке?

* * *

Филиппов после разговора с лагерниками, представлявшегося ему откровенным и должным образом проливающим свет на положение дел в колонии, впал в благодушное настроение. Захотелось как-то слегка и разбаловаться, поэтому он, уступая майору Сидорову, все призывавшему к совместному питанию, дал, наконец, согласие на обед, а майор, само собой, подразумевал своего рода торжество, пир. Филиппов настаивал поначалу, что за все кушанья, поданные ему и его группе, будет платить сам, из бюджета организации, которую с честью представлял в Смирновске, но Причудов заглатывал яства с такой алчбой, что и уследить было невозможно, а к яствам прилагались еще спиртные напитки, и финансовые расчеты скоро позабылись.

Этот обед в офицерской столовой, начавшийся в столь поздний час, перерос в ужин и, собственно говоря, в банкет. Подполковник Крыпаев, наспех и скромно поужинав, незаметно исчез. Внимание офицерского корпуса сосредоточилось на прибывшей из Москвы народной избраннице Валентине Ивановне, еще молодой и очаровательной женщине, непринужденно и глуповато усмехавшейся в ответ на пылкие мужские заигрывания. Похожая на кошечку, едва вышедшую из детского возраста, Валентина Ивановна полагала, что эта пылкость офицеров как нельзя лучше помогает ей держать их под контролем и тем самым исполнять волю народа, пославшего ее следить за восстановлением порядка и законности в смирновском лагере.