Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Несколько времени назад, когда майор Сидоров, сочтя конфликтную ситуацию в его вотчине достигшей апогея, запретил подчиненным, а тем паче посторонним, входить в зону, священник долго уламывал майора, выпрашивая разрешение по-прежнему духовно окормлять осужденных, хотя бы и неспокойных нынче. В молельню с мятежной территории проникнуть не составляет труда, а в молельне какие же могут быть тревоги и риски, там мир, это островок благодати. Майор отрицательно качал головой, останавливал священника, не пускал. Опасно, чертовски опасно, да и не до обрядов в настоящее время, кратко пояснял он. Но это мой долг, и мне надлежит его исполнять, а не бояться Бог знает чего, уверял его отец Кирилл и при этом усмехался простодушно. Уверял он также, что никакая охрана ему не нужна. Никому из лагерной паствы и в голову не придет тронуть своего пастыря, к тому же Господь начеку и беды не допустит. Майору надоели эти приставания, он дал разрешение; махнул рукой на отца Кирилла и был по-своему прав, поскольку и отвязаться от упрямого батюшки, и не признать грандиозной силы довлеющего над ним особого, овеянного не иначе как дуновениями с небес долга было невозможно. Но эта правота имела ужасные последствия, и грянул гром как раз во время банкета. В клуб, где ютилась молельня, можно было пройти через узкую дверь из промышленной зоны, неплохо защищенную от проникновений нежелательных элементов, обезвреженную после того, как восставшие, спешно вооружаясь, основательно разграбили ее. Кто мог предположить, кто мог предвидеть, что ту дверь заведующий внушительным клубным хозяйством узколобый человек, отправляясь по своим делишкам, запрет на ключ, не дожидаясь окончания службы, что вынудит священника покидать клуб через парадный вход! А еще прежде банкет пошел как-то наперекосяк, начались странности, угрюмые и ничего доброго не обещающие нотки вплелись в атмосферу непринужденного веселья. Вот Орест Митрофанович грузно поднялся на ноги, опрокинув стул. Словно ночь разверзлась, словно закричали, тревожно и жутко, ночные птицы. Или не знаете, как нагнетает и поддавливает нечистый, если уж задумал всяческие вероломства и коварства?! Орест Митрофанович вышел из-под контроля не только народной избранницы, но и собственного разума. В одной руке толстяк держал наполовину пустую рюмку, а в другой тарелку с закусками. Все это он вдруг уронил на стол. Закрыл глаза и, придав лицу страстное, мечтательное выражение, принялся коряво выделывать, только туловом уклоняясь в разные стороны, а ногами словно прилипши к полу, фигуры, которые разве что с натяжкой можно было отнести к танцевальным.

— Давай! Паки и паки! — пропищала Валентина Ивановна и, не вынеся поразительного зрелища, а смирновский общественный деятель в своем танце был громаден, импозантен, несколько даже бесчеловечен, зажмурилась и зарылась носом в собственную грудь, поднятой же высоко в воздух рукой взмахнула на особый лад, как бы посылая «последнее прости».

Случилось также, и примерно в то же время, что другой агент дьявола, притаившийся у стены клуба Архипов, услыхал внезапно возбужденные и быстро приближающиеся голоса. Была ли это погоня? Как бы то ни было, дьявол уже прихватил Архипова, наспех перемолол его не слишком выдержанную и закаленную совесть, втянул в свои гнусные игры, послал творить наваждение. Архипов бросился к черному входу в кухню; на его счастье, или несчастье, Бог весть, дверь была не заперта, и он вбежал внутрь. Из комнатенки с вечно влажным кафельным полом, где присылаемые из отрядов бригады обычно чистили картошку, выглянул повар и удивленно уставился на непрошенного гостя.

— Ты чего тут потерял, насекомое? — Густо насыщенным подозрительностью взглядом он сверлил Архипова.

Тот не ответил. Он и сам не знал, что потерял или что искал в кухне. Он просто спасался как мог. Можно забежать в просторный зал, служившей столовой, а в дни концертов или демонстрации фильмов превращавшийся в зрительный; поискать убежище где-нибудь за кулисами, на сцене, в мелких коридорах и каморках. Но его внимание привлек большой нож, лежавший на столе в комнате с кафельным полом. Против взбешенной, не рассуждающей толпы, как ни вооружайся, не устоишь, но все же он почувствует себя не столь беззащитным и скованным, если в его руках будет хоть какое-то оружие. По крайней мере, отдаст свою жизнь мужественно, страстно и не за ничтожно малую цену. Несмотря на протесты повара, Архипов схватил нож и крепко сжал тонкую и, как, казалось, все в этой комнате, влажную, засаленную рукоятку.

Голоса с улицы перенеслись в столовую, гудели и звенели там, как вразнобой зазвучавшие, в последних перед концертом пробах, инструменты огромного симфонического оркестра. Архипов, снова воспользовавшись черным ходом, выбежал наружу и помчался к вахте. Он не рассчитывал найти союзников в лице вертухаев, но у него была неясная мысль столкнуть их с толпой преследователей и тем самым выиграть время, несколько драгоценных минут.