Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Филиппов и сопровождающие его лица вошли в барак. Перед ними, улыбаясь однолико, выстроились в проходе между койками осужденные, оператор принялся снимать, а прапорщик смотрел на ухмыляющиеся физиономии с кислой миной. Он-то никогда не обижал этих парней, не крал у них, не вредил им, он снискал в бараках уважение, и там проговаривалось что-то в том роде, что и среди троглодитов попадаются люди, примерно так. Но заразился он нынче страхом своих коллег и не решается без особой нужды входить в зону, и это прискорбное обстоятельство прапорщик воспринимал не как свою слабость, а как предательство со стороны сидельцев и даже как обиду, причиненную лично ему. Но и как слабину все же, позволяющую в перспективе резко подвергнуть суду его нынешнее поведение. Час нынче бедственный, а будущее темно.

Филиппов искал беседы о законе, о самобытной тюремно-лагерной субкультуре и совсем не тех перспективах, которые мерещились выбитому из привычной колеи прапорщику, но минута для этого была неподходящая. Обменялись любезностями. Видя, что обитатели барака поддерживают с Филипповым вполне человеческий разговор, прапорщик расхрабрился и подал голос. А зазвучал этот голос тоненько и грустно, с какой-то унылой, тоскливой напевностью. Грустил прапорщик с небольшим подъемом, поверх действительности и существующего положения вещей, ведь всякая душа способна загрустить как бы ни о чем и имеет на это полное право, позицию же свою он обрисовал с предельной корректностью, не нагнетая нравственного давления. Как здравомыслящий и честный член общества, он, естественно, не одобряет действия заключенных, не находит их правильными и справедливыми. Само по себе это еще не отметает сочувствия, понимания. Да и ничто не отметает. Как не сочувствовать людям, с которыми встречаешься лицом к лицу чуть ли не каждый Божий день? Каким бессердечным и равнодушным ко всему на свете нужно быть, чтобы не понимать их нужды, их чаяния! Но — если начистоту — так ли плохо им живется, как они о том кричат? И на что они рассчитывают? Истцу тотчас ответили дружелюбно и обстоятельно. У воодушевленного этим прапорщика возникло искушение оттеснить Филиппова, самому переговорить обо всем с мужиками и попытаться убедить их в целесообразности капитуляции. Воля общества, взыскующая добра, поместила вас в лагерь, вы наказаны и должны признать это справедливым возмездием за ваши дурные поступки и злодеяния, так что следует потерпеть, а бунтовать против указанной воли глупо и бесполезно, народ, ее питающий, могуч, несгибаем и легко расправится с вами. Так думал рассудить, дополняя предыдущие рассуждения, прапорщик; под конец предполагал тихо и проникновенно вымолвить: костей не соберете.

Но в этот момент перед оператором в крошечном квадратике экрана возникло пьяное беснующееся создание. Это был Матрос.

— Ты чего тут делаешь, сучонок? — заорал он. — Ты кого снимаешь, а, муфлон?

Матрос неверной рукой взялся за камеру и потянул на себя, и оператор тут же беспрекословно расстался с ней, а сам как безумный заметался в поисках выхода. Толпа осужденных, сбросив напряжение и мгновенно утратив всякое сознание торжественности момента, заулюлюкала, загоготала, раздались выкрики:

— Сюда, сюда давай, мы прикроем!

Расставляли руки, образуя сеть, застряв и повиснув в которой спасется обеспамятевший оператор. Орест Митрофанович, давно уже чувствовавший себя до крайности неуютно, фактически лишним в этом бараке, тоже стал искать пути к спасению, завозился, кряхтя и слабо вскрикивая. Филиппов от души посмеялся над жалкой и нелепой паникой, обуявшей его спутников. Его не коснулся, не овеял ужас, он, ничего не боясь, быстро нашел общий язык с осужденными и хорошо повел с ними теплую, душевную беседу.

Матрос поднял высоко в воздух свою добычу, намереваясь превратить ее в обломки ударом о лысину крутившегося у него под рукой малого. Взвизгивал он, как свинья, на губах выступила пена. Окончательно отважившийся на подвиги прапорщик, Филиппов и кое-кто из осужденных бросились к взбесившемуся вождю, у скрученного, лишенного достаточного притока воздуха, в узел завязанного отобрали камеру и принялись увещевать, уговаривали покинуть барак. Матрос, пожимая плечами, как бы чем-то удивленный, повиновался. Долго еще снаружи доносились его проклятия и угрозы.

В этот вечер не один Матрос буянил и разорялся во хмелю, громкоголосый, визгливый Гонцов тоже перспективно осушил добрую чарку. Покричав возле клуба и раздав шлепки проюркнувшим некстати петухам, он на мгновение сник, не зная, чем бы еще заняться, а затем в порыве великодушия снизошел до инвалида Бобыря, с заискивающим взглядом которого встретился при входе в барак. Старик получил в дар полный стакан водки. Охал, растопыриваясь, руками в судорогах восторга двигая, что твой рак клешнями, захмелел, не влив в себя еще и половины драгоценной жидкости. А как испил до дна, словно песком засыпала рыхлая и бескрайняя дума о том, как и чем отблагодарить щедрого Гонцова.