Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Майор отшатнулся, захлопал глазами. Журналист подразумевал свои былые командировки на театр военных действий, в сущности краткие и незначительные. Майор почувствовал себя выхолощенным, словно бы и разжалованным, человеком раздетым и разоблаченным, не имеющим никакого опыта, ни боевого, ни обычного житейского. Такой человек не угадал бы и сотой доли из того, что творилось на душе у его оппонента. Якушкин в действительности нимало не торопился в зону, в глубине души он отнюдь не находил нужным налаживать отношения с восставшими и менее всего стремился послужить неким средством коммуникации. Нашли тоже парламентария, думал он раздраженно. С майором же играл, уловив его мягкотелость, какую-то одомашненность; даже и подтрунивал. Не перегибал, конечно, палку, понимая, что рискует получить жесткую отповедь, а просто опутывал словесами, рисуя в своем заполненном художественностью воображении, что происходит это в укромной каморке или в потаенной нише, укрывающей майорово сердце, в общем, где-то там, где начальнику лагеря уютно и где царят покой и безопасность. Ему грезилась минута, когда он, глядя на майора уже беспечно и бесцельно, рискнет предположить, что этому давно размякшему человеку можно плюнуть в лицо.

Майор разъяснял набивающимся на роль посланцев мира и согласия демократам, что он, охваченный беспокойством, колеблется, побаивается, он даже и напрямую сознает, что не вправе подвергать их опасности. Если брать по большому счету, он начисто лишен права рисковать ими, хотя мысленно допускает, что они могли бы внести что-то новенькое в этот заколдованный круг, где пульсирует наболевшее и взыскуют безотлагательного решения застарелые проблемы. Дух захватывает от этой пульсации, и проблемы всякие буквально зудят в голове, так что и волосы дыбом становятся, вот только решения никакого не видать, где ж его взять, решение это самое… Здесь не бульвар, не театр, не дискуссионный клуб. Не совсем понятно, что здесь делают — в такую-то минуту, в столь грозный час! — штатские, разные там столичные вертуны и свистуны. О проникновении в зону нечего и думать. Нечего шататься где не следует. Да и не демократам решать все эти роковые проблемы, утишать головную боль, пронзившую местное начальство. Видали мы, как вы решаете! Поезжайте в свою Москву и там шатайтесь, где вам заблагорассудится, там бросайте слова на ветер, а здесь не место для прогулок и пустой болтовни. Приводил майор и тот довод, что вряд ли кто из младших чинов согласится сопровождать делегацию, этих самозваных и смешных парламентариев, а старшим появляться в зоне — значит подвергать себя смертельной опасности. Доводом этим он отбивался от подполковника, который сурово говорил: пусть идут. В какой-то момент взор майора упал на Причудова, который, похоже, тоже предполагал делегироваться. Улыбнулся он:

— Ба! Да вот же наш местный просветитель! Но вам, Орест Митрофанович, я бы уж никак не посоветовал ходить к тамошним, — кивнул на маячившие за окном кабинета корпуса зоны, — каннибалам. Не следует вводить их в соблазн. Чебурек вы наш…

Майор намекал на упитанность Причудова, на некую аппетитность его потрохов. Орест Митрофанович, взвившись, рявкнул:

— Не сметь!

Улыбка скользнула даже по неприятно тонким губам мрачного прокурора. Почему бывалый офицер избрал именно его объектом издевательских шуток, Орест Митрофанович понять не мог и обычно сносил их, в общем-то, молча и тупо. А нынче вскипел, вспылил. Как и Якушкин, он не горел желанием оказаться среди возбужденной толпы уголовников, пьяниц, наркоманов, жутких пособников Дугина и Матроса, но теперь, когда из глубины молчаливого протеста столь громко извлеклось на свет Божий уязвленное чувство человеческого достоинства, он стал рваться в зону с не меньшим пылом, чем сам Филиппов.