Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Инга решила, что Тимофей арестован и что ей следует хорошенько осознать воцарившуюся кругом пустоту, в которой ничего прежнего уже нет и просто так, с былой беспечностью не повозишься. Если еще вздумается ей пошарить наобум рукой, словно бы инстинктивно ища кого-то или что-то, будет это напрасно, ибо пронесся ураган, страшно подействовала невидимая и неведомая сила, взыграл некий смерч — и все живое, еще недавно с радостью откликавшееся на ее зов удалено, вырвано с корнем. Убитый судья, тот, конечно, остался, вихрем не сметен, но он кукла, неодушевленная вещь, и все радующееся, молочно-кисельное, хрустально звенящее и беспечальным эхом отзывающееся, светлым ручейком с журчанием текущее он подавил своим тлением; а даже и самое любовь убил как бы между прочим. У его смерти своя метафизика, вспоенный которой, он теперь непреклонен, надут непримиримостью, как индюк. Он несуетно, никуда не торопясь и ничего лишнего не делая, с некоторой потаенностью, с ухмылкой загадочной и зловещей взращивает ненависть и вражду.

* * *

Инга сломалась уже в темноте, когда пришли в город. Она, повесив голову, стояла в незначительном удалении от дома, где жил Причудов и где Архипов думал решающим образом обсудить все с умным Якушкиным, и уговоры мужа не входить в дом, а посидеть и отдохнуть где-нибудь на улице, не казались ей неубедительными. На этот раз она не почувствовала, что он намекает на вероятную опасность и хочет поберечь ее, и не было, следовательно, повода протестовать. Высмотрев в слабом свете фонарей высокое и раскидистое дерево, она шагнула в окутывающий его сумрак и мгновенно слилась с ним. Инга исчезла.

С этим ощущением таинственности жены — не утраты, а только волшебства, благодаря которому она спряталась в ночи даже от него, — Архипов поднялся к причудовской квартире. Он позвонил, и вскоре из-за двери донесся дрожащий голос Якушкина:

— Кто там?

— Почему вы дрожите? — воскликнул Архипов удивленно. Его удивило не только состояние журналиста, но и собственная проницательность; ощутил себя тонким психологом и потенциальным врачевателем душ.

Якушкин что-то пробормотал.

— Говорите, говорите… — как бы издалека шептал он.

По-настоящему разобраться в его бормотании и в причинах дрожи было невозможно, и Архипов решил, что все отлично объяснится, когда журналист перестанет юлить и с простотой человеческого гостеприимства откроет дверь. Он не уловил в дрожании якушкинского голоса свидетельствующей о чем-то предательском бескостной мягкости, змеиной ползучести прилагающегося к нему тела, что могло бы предупредить его об опасности и вернуть в состояние напряженной бдительности. Воображался человек, погруженный в нечто глубоко личное и потому лишенный возможности тотчас перейти к общению с другим. Архипов мог только позавидовать такому человеку, а оказываться другим в складывающейся комбинации ему было неприятно.

На самом деле Якушкин, весь в поту, не сумевший скрыть волнение и оттого ненавистный самому себе, отвратительный, стоял перед дверью сгорбившись, подавшись к ней в каком-то жалком поклоне, не торопился открывать и все думал, как бы ему провалиться сквозь землю. Один из тех, кто превратил причудовскую квартиру в засаду, резко ткнул его в спину дулом пистолета, и Якушкин, оглянувшись и сверкнув глазами, почувствовал, что его руки, словно отделившись от тела, или от неких основ тела, двигают засов, проделывая эту работу как следует, даже, не исключено, с блеском. Архипов зашевелил губами, видимо, спрашивая, можно ли войти. Энергичные, сильные люди мгновенно втащили его в прихожую, навалились, опрокинули, коленями к полу придавили, сковали руки, заведя их за спину. Свалка, резкие выкрики, наручники, человек словно на плахе, лицо вжато в пол, плющится, становится плоским, как лепешка, глаз, похоже, уже единственный, как у рыбины какой-то, ширится и пучится, как мыльный пузырь, взбухает над той лепешкой, зрачок ртутным шариком бегает в серой кудреватой пене глазного яблока, наливающегося безумием. Чрезмерно! чрезмерно! — пропечатывалось на лице Ореста Митрофановича, сидевшего на кровати и остро, болезненно удивлявшегося. Якушкин прочитал это изумление смирновского либерала и признал его обоснованным, задушевно согласился с ним, испустив при этом неосмысленный клекот. Да, чрезмерно, эту злосчастную поимку довели до абсурда, до гротеска, устроили цирк, зачем же набрасываться так на человека, вооруженного лишь газовым пистолетом. Следовало удержаться в рамках приличий и некоторого благоразумия, сохранить контроль над собой, над своими чувствами, соблюсти хотя бы видимость законности, выказать хоть минимум терпимости, цивилизованного уважения к человеку, не говоря уже о любви к нему как таковому…