Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Анархическая стихия обуревает мою душу, и рядышком теснится грозное мышление имперской направленности. Странная смесь, которой, если верить моим ощущениям, нет предела, она, выходит дело, больше достигнутого мной постижения внешнего мира и даров, отпущенных мне этим миром, больше мрака небытия. Игре ее красок не поспеваю изумляться. Наверное, потому, что даже в удивительном положении, в которое поставлен, я все-таки хочу определиться, каков же мой, так сказать, статус и что он собой в действительности представляет, а в итоге чаще всего складывается лишь путаница, я то и дело пытаюсь решить, как поступил бы на месте того или иного человека. Или как я в какую-нибудь решающую минуту поступил бы с ним. Предполагая, что со мной не может произойти ничего подобного тому, что происходило с Ингой, я думаю, однако, что на ее месте такого скользкого типа, как ее муж, попросту отпустил бы на все четыре стороны и после стал бы уже в одиночку бороться с судьбой. Я сочувствую Архипову, понимаю, что с ним обошлись несправедливо, осудив на длительную отсидку за кражу ничтожной курицы, и что Дурнев, которого он убил на дне невесть для чего выкопанной ямы, заслуживал кары, разве что не столь жестокой. Тем более взывают к сочувствию его попытки обрести тихое счастье с Ингой, после всех невзгод и испытаний пригреться у нее под крылом. Но если меня, при всем буйстве моих эмоций и переменчивости моих воззрений, можно подтянуть, дисциплинировать, настроить на высокий, несколько даже патетический лад, то с ним ничего этого не сделать. Меня и убеждать не надо, что человеку полезно видеть и чувствовать что-то еще, кроме самого себя и своего ближайшего окружения, а к нему с подобного рода назидательными и благотворными идеями лучше не подступаться. Я далек от мысли, что его следует приструнить, некоторым образом окоротить, как раз напротив, но что он нуждается в обработке, это факт, вот только обработать его, похоже, уже не удастся. Это разгильдяй, он непутевый, с ним каши не сваришь. Он никогда не станет тем, кого называют опорой отечества, ему не быть собирателем и хранителем земель, столпом мысли и духовным ратоборцем. И в высшем смысле Инге не по пути с ним. Из любви к мужу родилась ее ненависть к облаченной в судейскую мантию кукле, и она, не совладав с пылкостью, отправила бездушную, глубоко оскорбившую ее чувства куклу к праотцам, за что ни в одном государстве, чтящем законы и некие нормы поведения, эту бедную, взбалмошную и часто не ведающую, что она творит, женщину не погладили бы по головке. Но вспомним Медею с ее горячей дикостью, с ее страстной первобытностью, Медею с тем ее темпераментом, который, ясное дело, не мог простить мужу предательство и попрание ее необузданной колхидской любви. Словно океан страстей обрушился на клочок цивилизованной суши, где вертелся расчетливый, но узкий, далеко не все смекающий супруг, и погрузил его в хаос, все смешал и разметал. Несмотря на это, мы признательны Медее, нас восхищает взбаламученный ею ураган, мы, откидывая шелуху и ухватывая сразу главное, говорим: вот колыбель, вот наше все, вот зерно, из которого произросло все лучшее в последующей истории и в нашем нынешнем бытии. Вот принципы, которыми мы до сих пор руководствуемся, идеи, все еще питающие наше вдохновение. Положим, все это мы говорим не очень-то внятно и отчасти словно в бреду, что никого не должно удивлять, — достаточно принять во внимание тот факт, что все эти древние истории, богатые жертвоприношениями, внезапным торжеством хаоса и пожиранием отпрысков, происходили как будто в ином мире, на другой, бесконечно удаленной от нас планете. Нужно быть куда как иррациональным человеком, чтобы в данном случае действительно откидывать шелуху и надежно схватывать главное, иными словами, вести себя так, как если бы тебе явлено чудо. Меня уже одолевает вопрос, который я готов рассматривать как чудесный и на вразумительности которого, однако, склонен настаивать, вопрос о масштабе, слоящийся на попутные и встречные вопросы о сходстве, различиях, оттенках и прочем. Не тот же взмах крыльев, поднимающий над простыми элементами нравственности, питающими слишком обыденную мораль обитателей всевозможных укромных уголков суши, усмотрим, при желании, и у незадачливой, на первый взгляд, обитательницы глубинки, у этой нашей бесстрашной и довольно-таки ядовитой Инги, производящей иной раз впечатление глуповатой барышни? Вот мой вопрос! Живу надеждой, что это можно сделать, то есть действительно можно усмотреть; не теряю надежды. Приятно грезить, вообще приятно жить, когда подобные вопросы не изнашиваются, поскольку ты уже слишком с ними сжился, а свежо и всякий раз неожиданно накатывают вдруг из какой-то неведомой глубины, обдавая тебя теплом, лаская, словно весеннее возрождение природы. То есть это ожидание чего-то невероятного, обновляющего, прекрасного в грядущем. И отрадно мне воображать, как величавый образ Инги, коль впрямь посчастливится его разглядеть и, если что-то в этом роде возможно, заполучить, напугает мелкую, какую-то, я бы сказал, второразрядную, третьесортную, резвящуюся нынче демократическую общественность, в иных случаях выглядящую даже распоясавшейся. Громадный может быть заложен в него заряд особой, как бы специальной способности устрашать и ужасать цивилизованную Европу, и без того косящуюся на нас с тревогой, хотя и не оставляющую надежд при первой же возможности поживиться нашими сокровищами! Но все зависит от дальнейшего поведения самой Инги. Зачем ей расхлябанный, бесхребетный, наполовину уж сбрендивший Архипов? Отчего бы не бросить его и не забыть, во имя великой цели, преступное прошлое? Почему не выпрямиться, не расправить плечи, не схлестнуться с судьбой один на один? Я бы именно так поступил.