Читаем Тюрьма (СИ) полностью

— У него невероятно красный язык… И кровь, надо сказать, неуемная, течет и течет! Ребята говорят, они видели. Хорошо еще, что смогли остановить, и теперь все в порядке. Ребята, подтвердите.

— Будете допрашивать его в моем присутствии, — решила Валерия Александровна.

Она уселась в кресло напротив Тимофея и, сложив руки на животе, вперила в несчастного пронзительный взор.

— Уйди, ради Бога, не мешай работе! Ты распущенная, а у нас дело нешуточное. На кону…

— Приступай!

— Так что же, а? — возобновил допрос Виталий Павлович. — Не знаешь, где твой брат? Куда он мог пойти, где спрятаться?

— Я не знаю…

— Врет! — определила Валерия Александровна.

— Ты врешь в глаза этой удивительной женщине? Ей, которая проницательна как не знаю кто… Ты принуждаешь меня не в меру огорчиться. Я осунулся. Ладно, оставим пока это и обратимся к первому вопросу. Ты убил судью Добромыслова?

— Я не знаю никакого судьи… — пролепетал Тимофей.

— Не знаешь судьи, который судил твоего брата? Но это же абсурд. Кому ты втираешь очки, парень?

Дугин-старший повернулся к подручным и приподнял брови, призывая их в свидетели своего недоумения. Из зароптавшей толпы выскочил мясник. Его кулак пушечным ядром пронесся мимо пугливо съежившихся Виталия Павловича и Валерии Александровны и погрузился в Тимофееву плоть. Тимофей и Валерия Александровна одновременно испустили вопль. Тимофей — от боли и ужаса, а женщина потому, что тоже ужаснулась и как бы почувствовала боль, некое мучительное томление в груди. В тисках этого томления она поняла, что ее друг пуст и его жизнь лишена шанса на толкование в рамках той или иной разумной философии, отчего он похож на оставшийся от разбитой вазы — может быть, древнего ночного горшка, ничтожный осколок фаллического изображения.

— Дорогая! — подбежал к ней с чрезвычайной выразительностью пронизанный заботой, трепетный Виталий Павлович. — Ты нам мешаешь, прошу, уйди, это зрелище совсем не для тебя.

Женщина заголосила:

— Но вы издеваетесь над человеком! Разве можно так бить? Как вы все ужасны! А ты фрагментарен, — направила она пышущее жаром лицо туда, где, по ее представлениям, находился Дугин-старший, — ничего твоего больше нет, одни клочья, обломки, лоскуты… и никчемно торчащая рогулька, как у отжившего свое старика… Ничего былого, ничего все еще сильного и человечного… Это не по науке, не по доктору Фрейду. Где твоя нежность? Почему тебя оставил эротизм?

— Ну перестань! Я умоляю тебя, — Виталий Павлович в просительном жесте соединил руки. — Ты бредишь. Так мы никогда не доберемся до истины. Этот твой лай, этот вой… и эти отвратительные намеки, Бог знает откуда берущиеся в твоей башке образы… Сгинь, Богом заклинаю, уйди, милая!.. Ах, я путаюсь, и все, тварь, по твоей вине. Фрейдом клянусь, ты доиграешься, ты нарвешься в конце концов… Ребята, уведите ее! Напоите меня вином, накормите ее яблоками!

— Но дайте, дайте же и мне сказать! — выкрикнул Тимофей.

— Все мужчины как звери! Этот тоже! — Валерия Александровна презрительно кивнула на Тимофея.

— Он убил судью Добромыслова…

— И что с того? Вы зачем приволокли его сюда? Чтобы это животное все здесь испачкало своими испражнениями?

— Здесь все мое, и пачкаю, если хочу, а тебе до этого не должно быть никакого дела, — сурово высказался Виталий Павлович.

— А, вот, значит, до чего дошло! Вот как ты заговорил!

Виталий Павлович оттащил любовницу в угол гостиной и влил ей в ухо жаркий поток слов, заслоняя ее, однако, от жадных взглядов своих помощников. Он смутно и, возможно, без всяких на то оснований подозревал, что его подруга переспала не с одним из них, но не хотел, чтобы эта предполагаемая правда всплыла на поверхность и задала ему массу новых хлопот.

— Я человек волевой, могу разрешить тебе остаться, могу пинками выгнать. И хоть я человек непростой, сейчас моя мысль предельно проста, и я говорю: дорогая, иди себе с Богом, разденься, жди меня, я скоро поднимусь к тебе, найду тебя, — говорил он шепотом. — Ты перевозбудилась, а я, поверь, я нынче способен удивить тебя, я готов необычайно тряхнуть стариной и перевернуть горы, и думаю я только о тебе. Я сладострастен! Сладострастен, как Вакх, как тысяча чертей! Жди меня, я дам указания и поднимусь к тебе!

Таким образом, делец уверял любовницу, что возбужден и его сексуальность выходит за пределы обычного и естественного желания покрыть ее, однако она не верила, допускала, что он преувеличивает или искренне заблуждается. Ей казалось, что столь же страстным, каким он был, допрашивая Тимофея, ему уже не быть, тем более с ней, которой нечего таить и скрывать даже под пыткой. Она не обременяет его любознательностью, правильнее сказать, «отнюдь не приводит его к вопросам любознательности», и это умеряет его пыл, значит, вероятно охлаждение, и какая-то доля вины при этом ляжет и на нее. Возникает повод быть недовольной собой, по крайней мере отчасти. Куда ни повернись, отовсюду выглядывает и корчит насмешливые рожицы неудовлетворенность. Смахнув слезу, женщина тихо удалилась.