Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Раздраженная поднявшейся в особняке суетой — сновали и мельтешили подручные, телохранители, прихвостни, захребетники, разного рода темные личности, певцы мнимых достоинств хозяина, — Валерия Александровна, вспомнив о своей сакраментальной, поэзией овеянной щепетильности, решила «коренным образом» объясниться, поскольку терпеть дальше злоумышленность Виталия Павловича было уже нельзя. А что готовится что-то скверное, в этом сомневаться не приходилось. Женщина пришла к выводу, что самое время сменить синий распахнутый халатик, в котором она уже битый час непринужденно бродила по комнатам, сверкая соблазнительными формами, на халат красный, более строгий и вместе с тем роскошный, который можно будет и застегнуть, если обстоятельства призовут к торжественности. На эту процедуру ушло много времени. Валерия Александровна приняла ванну, подкрасилась, причесалась, выпила, рафинированно отставляя мизинец, чашечку кофе и лишь затем облачилась в красное. В красном, словно реющем на ветру и отдельно от разместившегося в нем тела жестикулирующем халате она смотрелась наглядным примером существования роковых женщин.

Приспешники успели, пока дама готовилась к своему выходу на сцену, смотаться за Тимофеем. Виталий Павлович беспечно посасывал сигару в гостиной на первом этаже. Завидев прямо перед собой голый живот бесшумно подкравшейся любовницы, на который падали красные отблески адским пожаром бушевавшего на ней халата, он понял всю серьезность намерений Валерии Александровны и мгновенно принял вид внимательного, донельзя сосредоточившегося человека. Этому предшествовал курьез. Один из активистов, чем-то проштрафившийся, получив от хозяина зуботычину, подкатился под ноги театрально выдвигавшейся на передний план Валерии Александровны, — случай не первый в ее остросюжетном бытии. Человека, через которого сама судьба вынуждала ее переступать, Валерия Александровна, вся в такие минуты погруженная в ту или иную стилизацию, мысленно называла суфлером. Но подобное происходило, как правило, в моменты, многое решающие, а разве так было сейчас? Какой текст мог подсказать этот ничтожный активист? И все-таки… Валерия Александровна насторожилась. Она подозрительно взглянула на массивный затылок покоившегося в кресле хозяина особняка, удовлетворенного быстрой и впечатляющей расправой над активистом. Ей не нравилось, когда что-то происходило помимо ее воли или втайне от нее. Переступая через активиста, обернувшегося суфлером, Валерия Александровна была уже предельно серьезна и собрана, и в ее глазах мерцали недобрые огоньки. Дело требует не только изысков моего нравственного чувства, но и железных методов полного расследования, умозаключала она и готовилась к тому, чтобы невозмутимо и страшно взять Виталия Павловича в клещи.

— Ну, рассказывай… — Предвещающая грозу усмешка скользнула по пухлым губкам женщины, пытаясь вытянуть их в противную, принципиально гадкую ниточку. — Что же здесь наклевывается? — осведомилась она с показной небрежностью.

— Кое-что… как бы сказать… затевается, знаешь ли…

— Плохой ответ, неопределенный. Ты не вносишь ясность и далек от точного ракурса. Я-то вижу, что затевается! Не случайно засуетилась вся эта шушера, вся эта мерзкая и такая разношерстная публика. О, с каким обостренным чувством гадливости…

— Затевается большое дело, этакое знатное дельце, — отрапортовал наконец Дугин-старший. — Я далеко пойду, я и уже иду, и меня никто не остановит, а планы грандиозные, невероятные. Короче! Я решил вытащить на волю своего брата.

— Что? Брата? Этого Каина…

— Но он, скорее, Авель, — не без смущения — затрагивалась пораженная какой-то детской болезнью струна в его душе — возразил Виталий Павлович.

— Этого Авеля, которого, как я понимаю, давно уже кинули во тьму внешнюю…

— Никто его никуда не кидал, ну, томится в лагере человек, только и всего. А я его вызволю.

— Ты никуда не пойдешь!

— Куда надо было, я уже сходил.

— А как же митинг?

— Я что, по-твоему, прямо сейчас брошусь штурмовать лагерь? Ну и глупа ты, мать!

— Не ты ли говорил, что зона будет твоему брату хорошей наукой на будущее?

— Говорил… — смиренно согласился Виталий Павлович. — Однако ситуация изменилась…

— Как ты однообразно непутев, расплывчат… С тобой, я вижу, намаешься. Ты чего добиваешься? Ты ждешь от меня кучи страданий, какого-то хождения по мукам? Предполагаешь, что я стану бессердечной, тоскливой и в конце концов потеряю к тебе интерес?

— Не будь дурой, я вообще многого от тебя жду, — ответил Виталий Павлович с глупой улыбкой.

Валерия Александровна прищурилась, корча лисью мордочку:

— Может, и тебе стоит посидеть? Да кому он нужен, твой брат? Зачем он здесь?

— Мои люди говорят, что его можно будет отправить за кордон. Как пропагандиста наших идей… Такой у них план. Достойным авантюристов образом все продумано…

— Но что значит — вытащить, вызволить? Это криминал?

— Криминал… И еще какой!

— Тебе не совестно? — Валерия Александровна ахнула, всплеснула руками.

— Ах, Боже мой, что нам за дело до совести, когда опасность грозит родичу!