– Ну, значит, не припоил еще. Поостерегись. Вот я чего тебе скажу: настоящий шарамыжник[56] этот Валерка. Нагляделась я на него. То ласково тебе поет, а то такое ляпнет! Так и эдак извернется, и чего выкинет в следующую минуту – не угадаешь. Вертежник[57]! Я как глянула на него – Нефедко, настоящий Нефедко. Ишь где показался. Был у нас такой дикарь в деревне. Все пел: «Бога нет, царя не надо…». Вот и допелись.

– Тетка Манефа! – взмолилась Настя. – Да неужто я не чувствую, кто вертежник, а кто…

– Нарожают выпоротков, а потом и сладить с ними ничего не могут, – разошлась Манефа, вспомнив недобрым словом и матушку Валерки крашеного, что на задворье каждый день нагишом лежит.

– А ты, часом, ноженьки свои не омыла тем чайком, что у Портомоя меня поила? – Алексей нахмурил брови и пожаловался тетке. – Она мне чайку давала и все приговаривала, мол, не бойся, чай. Просто чай…

– Ну да Настя-то у тебя девка хорошая, – защитила Манефа девку, от души смеющуюся сейчас. – А ведь шепотуньи-то разные бывают. И такое прискажут, и так это вылезет – не приведи Господи.

Настя сощурила глазки:

– А скажи-ко, Манефа, Агафья с Заднегорья какая гадалка была? Она хоть и дальняя, но родственница моя.

– Добрая была Агафьюшка, помогала всем, Царство ей Небесное. – И Манефа стала рассказывать, какой была шептушка Агафья. – Как-то к ней баба пришла с Прислонихи со своим горем: от нее ушел мужик. Ей уж за пятьдесят было, а он молодую нашел и бросил ее. Вот она и говорит Агафье: «Ты мне сделай, чтоб он ко мне вернулся, а я тебе чего надо, того и дам». А та и говорит: «Ну, я сделаю. Только ты мне покажи, какой он на лицо». Мудрая была Агафьюшка. И вот этот мужик у нас в деревне оказался: помогал строиться отцу нашему, Царство ему Небесное, избу поднимали. Ярыгин его фамилия…

– Уж не тот ли, не денщик ли Барклая? – спросил Алексей.

– Да уж денщика-то давно в живых не было. Сын его это был. А вот уж имени-то и не вспомню.

В Прислонихе чуть ли не все Ярыгины жили, разве упомнишь. Да и мне эту историю бабушка Дарья сказывала, когда я еще в девках была. А уж сколько лет прошло… – Манефа вздохнула. – Ну вот, баба-то пришла к Агафье и обрисовала, какой он, в какой рубахе. Да чего особенно расписывать: незнакомого-то мужика в деревне все видят. Не наш, ясное дело. И вот пошла Агафья к строянке посмотреть на мужика.

Посмотрела да только головой покачала. Воротилась домой, а баба ее дожидается: «Ну, чего, как?» А та говорит ей: «Ой, девка! Ты ладишь экого парня у себя удержать? Ты ведь ему в матери годишься. В бабушки. Ты чего, девка, задумала?» «Да ведь мы с ним жили», – закуксилась баба. «Да мало ли чего жили? Знаешь, я чего тебе скажу? Мне никакие платы твои не надо, никакие полотенца, выходные полушалки, деньги не надо. А я уж этому молодому парню не посоветую с тобой жить. Ему молодую надо. Семью надо заводить. Детей. А ты кого ему нарожаешь? Ты не забыла, сколько тебе годков-то?» Баба разревелась, разбранилась: «Я тебе все богатство хотела отдать». А Агафья ей: «Не надо мне твоего богатства, а я его молодость губить не буду. И ты больше не старайся и ни к кому не ходи». Так вот, дорогие мои, всему свое времечко Богом отпущено. – закончила свой рассказ Манефа.

– Я бы тебя, тетка Манефа, каждый день слушала. – Было уже поздно, и Настя собралась уходить.

– Так ведь язык-от, Настенька, за век-от не шибко уробился. Правду сказывал Петруша, Царство ему Небесное, спины гнули да молчали. А теперь вот только и поговорить. Приходи, пошумим еще…

Алексей пошел проводить Настю, пообещав тетке, что придет ночевать.

XXV

В Заднегорье Татьяна Владимировна взбудоражила все свое семейство. Она, не спавшая ночь, пребывала в весьма раздраженном состоянии и не давала никому покоя.

Борис с Павлом пытались успокоить ее, говорили ей участливо, что Алешенька-сынок ее уже большой. Говорил же он, что, наверное, останется ночевать у тетки Манефы. Вот и остался. Она же уверяла всех, что случилось что-то непоправимое, случилось именно сегодня, именно сейчас, и велела собирать вещи в дорогу.

Борис, не желавший расставаться с заднегорской тишиной, ушел к кедру, чтобы только не видеть торопливых сборов. Татьяна Владимировна часто выбегала на крыльцо и, приложив руку к глазам, смотрела в поле на окружную дорогу – не пылит ли там уазик Сергея, который должен был привезти им продукты. По обыкновению, он подруливал к школе в первой половине дня, но сегодня не появился и после полудня.

Нетерпение Татьяны Владимировны было столь велико, что она уже хотела идти в Покрово, бросив здесь все вещи, как вдруг у леса появился долгожданный уазик.

Первым увидел его Павел.

– Едет, едет! – радостно, как будто пожаловал к ним важный гость, кричал он с крыльца матери, что возилась с вещами в банных сенцах.

Машина остановилась у крыльца, и из нее, к удивлению и радости Татьяны Владимировны, выпрыгнули Сергей и ее любимый Алешенька (его Сергей подобрал на Большой дороге у Прислонихи).

Оба были столь оживленны и веселы, словно приехали с праздника.