– Пусть уж мужики-то первыми идут, – опять обратилась она к Танюшке, – жарко! Может, хвостаться надумаются. А я уж напоследок сползаю. Серчо-то худое стало. А как заоколеваю да курорт-от вам испорчу… Петруша, ишь как, Царство ему Небесное, в самый сенокос-от…

Наколов дров и подбросив в печь несколько поленьев, Борис с сыновьями пошли в Подогородцы ломать веники, а Татьяна Владимировна осталась у бани стирать белье.

– Да мое-то ты шибко-то не три, – говорила Дарья, видя, как старательно ее Танюшка прижимает белье к стиральной доске. – Жулькни маленько да и вешай в баню. Не в кой поры его поджарит. Мыться придем – уж сухое будет.

Белье было уже выстирано и развешано в бане, когда вернулись Борис с сыновьями.

– Не забыл ли, Боренька, с какой березы твой дед веники любил ломать?

– И я знаю, – отвечал Павел за отца.

Правда, он не признался, что они с Алексеем в Подогородцах листья лизали, чтобы определить, какая береза глухая.

– Ну вот! – смеялась бабушка. – Идите теперь парьтесь. Протопелось. Да откройте все настежь, дурь-то вынесет, чтобы окусно в бане было. Давно не топлена, не угорейте…

Дольше всех парился Борис. Сыновья уже помылись и ушли в дом, а он продолжал поддавать и колотить себя вениками, словно задался целью за один раз выбить из себя все дурное, что скопилось в нем.

– Борис! – Татьяна Владимировна вошла в сенцы и постучала в банную дверь. – Ты чего так долго? На всю ночь собрался? Да живой ли ты там?

– Жду не дождусь, кто мне спинку потрет, – отозвался Борис.

Она насторожилась. Что-то таинственное, необычное было в его голосе. Раздевшись в сенцах, она открыла дверь в баню.

Он сидел на низенькой скамейке у окна. Розовый. Распаренный. Она удивилась, сама не зная отчего, как будто впервые видела мужа нагим. И отчего-то самой ей удивительно было, что она, нагая, стоит сейчас здесь, как будто впервые разделась перед ним и не знает, что должна делать в следующую минуту.

Поднявшись, он взял ее за руку и притянул к себе.

– Борис, – как будто защищалась она, – и чего это на тебя нашло? И не страшно тебе? – шептала она, а он, не слушая, повалил ее на желтый пол…

XXI

Жизнь в Заднегорье текла в сказочном плену царствовавшей здесь тишины. Поутру, выходя на крыльцо, кто-нибудь непременно говорил: «Как тихо». Тишина стала необходимым условием того порядка жизни, который установился здесь. Отсутствие радио, телевизора никого не раздражало. Напротив, казалось, что в этой сказочной тишине, где раздавались лишь крики птиц и слышался глухой шум леса, были бы странными еще какие-то искусственные звуки, придуманные людьми.

Чуть ли не ежедневно Осиповы отправлялись в лес по грибы и ягоды. Часто Борис спускался Подогородцами к Портомою. Зачастую без всякой надобности сходил вниз дорогой, которую он с сыновьями прокосил в высокой траве. Подолгу сидел на берегу ручья…

Старший, Алексей, часто отлучался теперь в Покрово. Возвращался к полуночи. Мать беспокоилась. Алексей же, отшучиваясь, говорил любимой матушке, что он давно вырос из детских одежонок.

Однажды, когда матушка, до полуночи не ложившаяся спать в классе-избе, дождалась-таки любимого сыночка, он, стараясь успокоить ее, увел в другой класс-избу, усадил на стул и, сев рядом, искренне признался, к кому он ходит в Покрове, кто такая Настя и что она теперь значит для него. Он поведал ей, что не по кустам они с возлюбленной шляются темными августовскими вечерами, а ежевечерне чаевничают у тетки Манефы, слушая ее бесконечные рассказы о прежнем житье-бытье. Однако чувствовал пылкий юноша, как мало успокоил он матушку, которая пеклась о его будущем. И желая познакомить ее со своей возлюбленной, он пригласил ее в ближайшее воскресенье на установление поклонного креста в Прислонихе на месте бывшей часовни Николая Чудотворца, о которой сказывала тетка Манефа.

– Там ты увидишь ее, – говорил он, – и, я думаю, ты не разочаруешься в ней.

И ей ничего не оставалось, как только просить его не возвращаться из Покрова так поздно – часть дороги шла лесом, а вечера стали темными.

XXII

Солнечным воскресным днем Осиповы, благословленные бабушкой Дарьей, отправились в Прислониху.

Когда вышли они из заднегорского леса на Большую дорогу и поднялись в угор, с которого уже была видна Прислониха, то немало дивились открывшемуся зрелищу.

На дороге и на лугу близ деревни стояло много машин. Разноцветные крыши их украшали поляну, словно лоскутное одеяло. Отсюда, сверху, было видно, как из машин выходили люди, старики и дети, мужчины и женщины. Все они казались такими маленькими, словно все и были детьми (Божьими детьми).

Шли они лугом к Прислонихе, куда несколько мужиков несли огромный деревянный крест, сгибались под его тяжестью. Отец Михаил шел вместе с народом к святому месту. За ним следовал церковный хор – несколько молодых девушек и женщин в ослепительно белых платках.

Алексей пытался угадать, которая из них Настя. Но отсюда, сверху, было трудно разобрать.