– А ведь мы, Танюшка, бывало, целый день так звитали, – говорила Дарья, глядя, как гостья ее тяжело опустилась на травяную кочку. – В партии баб некогда было шибко-то рассиживать…

И Танюшка призналась, что, пожалуй, день такой работы она бы не выдержала.

Косить мешала не только прошлогодняя трава, но и молодые стебли ив, березок, черемух. Косари ссекали их косой, а те, что были покрупнее, Борис срубал топором. И только у окладников их бывшего, полуразрушенного теперь дома он оставил березку, что росла из кучи битого кирпича. И долго сидел у нее, глядя, как сыновья, соревнуясь друг с другом, докашивают заросли крапивы у Петрушиной избы. После такой жаркой работы все бросились в Дарьин дом – отдыхать в его прохладе. Только Борис ушел с пожни не сразу. Глаз не мог привыкнуть к той картине, что открылась теперь. Пока старые окладники, полуразрушенные избы, кучи мусора и битого кирпича скрывала высокая трава, крапива, лопухи, не столь бросалась в глаза разруха, царившая здесь. Земля словно прикрыла деяния людские своим травяным покрывалом. Теперь же, когда трава лежала ровными покосами, Борис с болью смотрел на отчий дом с провалившейся крышей. Дом уже давно не принадлежал им. Он давно уже не принадлежал никому. Но Борис чувствовал вину уже в том, что открыл этот позор солнцу, миру. Это он, взяв косу в руки и повалив бурьян, выставил людское строение в особенно унизительном, постыдном виде.

Дни стояли жаркие. В два дня трава подсохла. Осиповы повернули ее к солнцу, поворошили.

После полудня Борис оботкнулся в центре деревни – на расстоянии метра друг от друга воткнул в землю длинные заостренные стожары, между ними наложил веток, заломив их вовнутрь стожья, чтобы не мешали при метке. Подготовил подпоры (короткие и длинные).

Алексей с Павлом на вилах подносили ему сено из валов, тянувшихся через всю деревню, а Татьяна Владимировна подгребала за ними остатки сена.

Борис поторапливал молодежь, видя, как из-за далекого горизонта выходят нездоровые морока, бранился на их нерасторопность не понарошку, как будто сено, которое они мечут сейчас в стожок из четырех промежков, непременно кому-то пригодится и его нельзя замочить.

– Не упетай у меня ребят-то, – говорила довольная Дарья, опираясь на бадожок и обходя зарод, который Борис любовно очесывал граблями.

После того как он подпер каждый промежек подпорами, Дарья, чуть отойдя поодаль, указывала ему, как вершить – где и какие ямки остались еще на вершине зарода, куда еще можно положить последние хохлаки сена.

– Ну вот и слава Богу. Заулыбалась у нас деревня-то. Все равно что рассветало…

Деревня и правда словно помолодела. Заднегорский кедр, видный теперь во всю свою высоту, весело шевелил тяжелыми ветками, глядя на школу-избу, на дом Петруши.

Чуть поодаль стоял дом Окулины и Нефедка Гомзяковых (он принадлежал их сыновьям, Анике и Веньке, что жили в городе К.) и избушка Михайло Гомзякова (дочь его Лида – Лидия Ивановна – не знала, что с избушкой делать: хотела продать на дрова, но до боли сердечной жалко было ей родного очага, где прошло детство).

Редкие эти избы гляделись теперь весело в лучах солнца. Только гнилые окладники других домов, видные теперь везде, портили картину гладко выбритой пожни.

Приехавший под вечер Серьга Петрушин (Осиповы договорились с ним, что раз в неделю он будет привозить им продукты), был немало удивлен новому виду деревни.

Он по-хозяйски прошелся из конца в конец ее, постоял у своего дома среди черемух, поглядел, целы ли окна и висит ли на двери замок, не нарушена ли маленькая пихточка, которую он посадил сразу после похорон отца.

– Ну, ребята! Ну, вы даете! – похвалил Серьга и, простившись с Осиповыми, уехал полем (окружной дорогой) в Покрово.

XX

А Борис с сыновьями затопили баню. Она стояла чуть поодаль от школы, недалеко от колодца, под пригорком.

Баньку построил Дарье Прокопьевне покойный муж Манефы Валентин, которого Дарья звала просто Валик. Она сложена была не из круглого леса, а из бруса, крыта шифером.

– А ведь без баньки-то шибко неловко, – говорила Дарья, вспоминая Валика добрым словом. – Ведь и мати-то твоя, Боренька, Царство ей Небесное, в бане тебя рожала. А дед-от твой Захар сам роды принимал. И тебя принял, и Федора Валенкова, – почему-то добавила она, усаживаясь на скамейку возле бани и глядя, как Борис ловко раскалывает топором чурки дров.

– Не шибко, видно, боялся, – ворчал Борис. О Федьке ему не хотелось говорить.

– Ну вот! – добродушно смеялась Дарья, обращаясь теперь к Татьяне Владимировне, что разбирала белье для стирки. – Все они, мужики, одинаковые: как на бабу ложиться, так они не боятся, а как роды принимать из того же места, так им, ишь как – боязно! – Но она тут же спохватилась: – Ой, Танюшка, прости меня, Христа ради. Неладно чего-то я забаяла. А вы, ребята, ничего не видели, ничего не чуяли, – строжила она Павла и Алексея, что носили расколотые отцом дрова в сенцы и складывали там небольшой полененкой у стены. Ребята только усмехались.