Читаем Тень полностью

Над его головой взрывается симфония, дополняемая теперь уже знакомым ощущением — почти чувственной утратой контроля. Далее происходит «складывание», и ему это кажется похожим на разжимание кулака, который он так долго держал стиснутым, что вовсе забыл о причинах этой хватки.

Он старается удержаться за карту, струящуюся через его свет, показывающую ему, куда нужно направить пламя, что делать, когда оно освободится, но потом происходит то слияние со всем, со светом воздуха и другими живыми огнями. Вибрация живых существ, плывущая вокруг них, полностью поднимает его из тела.

Он прерывисто вздыхает, затерявшись в мире смысла внутри этих перемещающихся частиц.

Его нервозность, адреналин и предвкушение делают всё быстрее обычного, интенсивнее обычного. Происходит какой-то обвал между ним и остальным миром.

Его сердце открывается в то же мгновение.

Он чувствует их всюду вокруг себя.

Свет червяков, скатывающийся внутрь и между оружием, которое они несут, одежды, в которую они одеты, деревьев, за которыми они прячутся, земли, на которой они стоят. Он чувствует их там как море сердец, стремления и нужды, и он так сильно хочет дать им то, чего они хотят, воссоединить их со светом, из которого они рождены…

Боль берет над ним верх.

Это почти любовь.

Она сочетается с подавляемым горем, которое он едва-едва может ощущать во всей интенсивности. Он скользит сквозь них, и его разум пустеет без чувств. Вся практика, которую он проделывал, все тренировки помогают ему лишь немного сдержать это, и то ненадолго — лишь на секунду-две, и всё снова вырывается из него.

Волна жара прокатывается по нему. Он использует её, чтобы попытаться соединиться с ними, со всеми ними, освободить их, дать им мир, которого они так отчаянно жаждут…

Слезы катятся по его лицу, когда он указывает направление этой сгибающейся арки.

Он ощущает хруст костей, вспыхивание боеприпасов, и он уже переходит от задних рядов в основную массу.

Звуки постановочные, не реальные, лишь незначительные. Голоса в его голове исходят от их нижних частей, не от высшего пламени, которое он ощущает над головой.

Он чувствует их смятение, их страх, когда товарищи вокруг них начинают падать, и он выкручивает позвоночники, ломает шеи, останавливает сердца. Даже в этот момент он пытается облегчить их страдания, уничтожает их страх через уничтожение их света прежде, чем этот ужас успевает расцвести.

Он освобождает их.

Он переходит на другую часть строя без раздумий.

Здесь нет границ, имеющих смысл, нет униформ, нет ощущения правоты, которое может присвоить одна из сторон. Он продолжает продвигаться через них, пока время не исчезает, пока он не теряется.

Всё, что имеет значение — это Свет.

Всё, что имеет значение — это то, что он освобождает их как можно больше.

I'lenntare c'gaos untlelleres ungual ilarte.

«Пусть боги любят и хранят вас, о прекрасные».

Y'lethe u agnate sol.

«Это для вас я здесь…»

* * *

Когда он просыпается, небо светлеет, но вокруг холодно.

Он чувствует боль в голове, незнакомую пульсацию в свете и сердце, а его конечности дрожат от нехватки света.

Нет… не от нехватки света.

Они дрожат от нового света — света, поступающего от кого-то другого, из какого-то другого места. Он не знает источник, испытывает лёгкую тошноту от количества этого света. Структура его aleimi выдерживает этот прилив, но от этого он выбит из колеи и не может сосредоточиться, голова кружится.

Свет не ощущается принадлежащим ему, по крайней мере, пока что.

Он слышит смех, который громко и чужеродно звучит в его ушах.

Поблизости разносится эхо голосов, и они громкие, бурлящие эмоциями. Он слышит меж их слов выпивку, звон бутылок или бокалов, а также что-то, похожее на стук столовых приборов по дну металлической посуды.

Он пытается вспомнить, как он здесь оказался. Его разум возвращается назад, уходит во тьму его сознания, и он ощущает…

— Эй! Заморыш наконец-то проснулся!

Сильный хохот заставляет его поднять взгляд.

Над ним нависает лицо с тёмными глазами и массивными губами, которые легко пересекает побелевший от давности шрам. Видящий с китайской внешностью смотрит на него, отодвигая занавеску перед койкой, которая, как он только теперь осознает, отделяла его от остальной комнаты. Старший видящий одной рукой сжимает ткань и смотрит на Нензи с осоловелой и слегка пьяной улыбкой.

Теперь он хотя бы понимает, где он.

Он снова в палатках, со своим отрядом.

Стараясь держать глаза открытыми, он поднимает руку, чтобы заслониться от света. Вспомнив, кто он для них, он заставляет себя понизить голос, говорить грубым тоном, вторящим непристойному жесту, который он показывает старшему видящему.

— Отъебись, — говорит он, подкрепляя этот посыл. — Задёрни штору обратно, ладно?

— Ты собираешься проспать ещё два дня, малыш Ненз?

— Просплю, если захочу, — отвечает он почти раздражённым голосом. — Какого черта вы мне вкололи? Или когда я отвернулся, вы просто вдарили мне по башке, чтобы не пустить в бой?