Шикунов так не мог. Невозможно бороться с тем, что не может существовать в твоей системе жизненных координат — но неожиданно, вопреки всему, там появляется. Потому что все твои знания и умения лежат именно здесь, в этой плоскости бытия, — и бессильны против пришельцев извне…

Паша ничего не станет делать.

Будет стоять, смотреть на портрет сына, раз уж не нашлось икон, — и ждать, чем все закончится. В любом ужасе есть единственный светлый момент — всё всегда рано или поздно заканчивается. Так или иначе.

За спиной шлепали шаги, все ближе и ближе. Он не оборачивался, и заставлял себя не прислушиваться. Твердил мысленно старую песенку, всплывшую в памяти при виде портрета маленького Пашки:

Других слов Шикунов не помнил, и твердил эту единственную строчку, твердил с подсознательной надеждой: вдруг поможет, вдруг как-то заменит молитвы, которых он не знал и в силу которых не верил.

Не помогло. Шаги приближались.

Голос зашипел, казалось, в самое ухо:

— Пло-х-х-х-хой мальчиш-ш-ш-ш-ка…

Обернуться хотелось нестерпимо. Паша сдержался, говоря себе: сейчас всё кончится, не может призрак причинить вред живому и реальному человеку, так или иначе всё кончится, всё проходит и это тоже…

Обжигающе-ледяные пальцы впились в его горло.

Паша захлебнулся хрипом и смолк.

Сочащийся в окно серый сумрак стал теперь багрово-красным, словно неподалеку вспыхнул пожар. В ушах гремело эхо близких взрывов. Ледяные пальцы вдавливались в горло всё глубже.

Забыв о намерении ничего не предпринимать, Паша вцепился в душившие его руки — оторвать, отодрать от горла. Казалось, он близок к успеху — выламывая, отогнул один чужой палец, второй… Тут его правую ладонь пронзила боль — Шикунов успел понять, что на ней с хрустом сомкнулись зубы трупа. Больше он не успел ничего, холод от мертвых пальцев-льдышек проник внутрь, в голову, в мозг, — и всё внутри мгновенно заледенело до хрустального звона, и стало стеклянно-хрупким, и звонко рассыпалось на миллион кусков.

Багровый свет погас. Пришли темнота и тишина.

Эпилог без хеппиэнда

Теперь квартиру Шикунова заполнял яркий солнечный свет — но вид ее оставался мрачным. Впрочем, людям, споро и без суеты заканчивающим свою работу, было не привыкать. Насмотрелись.

Двое из них сейчас курили на кухне — один, высокий, в давно не стираном белом халате, уселся на край стола и задумчиво пускал дым кольцами. Второй, коренастый крепыш в форме с капитанскими погонами, расхаживал от двери к окну и обратно, — по замысловатой траектории, огибавшей предметы меблировки. Курил нервно, быстрыми короткими затяжками.

— Это что же получается? — недоуменно спросил крепыш. — Я всегда думал, что говорят: «руки на себя наложил», — как бы фигурально. А в натуре люди вешаются, травятся, стреляются, — но уж никак не душат сами себя, ухватив за глотку… Разъясни-ка, Петрович, что твоя наука про это думает.

Долговязый Петрович страдал сегодня (как и вчера, и позавчера) жестоким похмельем и что-либо разъяснять ему не хотелось. И вообще ничего не хотелось, кроме большого количества холодного пива.

Он выпустил очередное кольцо и ответил витиевато:

— Возможно наложение механической аутоасфикции на психосоматическую на фоне острого маниакально-депрессивного психоза…

Капитан вскипел:

— Ты по-русски говори, трубка клистирная! А про свою асфикцию-…икцию жене будешь объяснять, когда спросит, куда эрекция делась!

Оскорблением прозвучавшие слова не стали, доктор и капитан часто пикировались подобным образом — привыкли и не обижались.

Но сегодня Петровичу было не до словесных дуэлей. Он страдальчески поморщился, нацедил стакан холодной воды из крана, залпом выпил. Объяснил по-русски:

— Свихнулся парень, и все дела. Мочканул телку свою, стал мудрить, как сухим из воды выйти. Кислоту видел? Ну вот… А сам был к таким делам непривычный, — в общем, крыша и поехала. Просиди-ка три дня рядом с трупом, в ванне мокнущим. Страх, угрызения совести, то да сё…

— Что же петельку не намылил, от угрызений-то? — скептически поинтересовался капитан. — Да как себя вообще можно руками? Даванешь на сонную — и обрубишься, пальчики и разожмутся. Полежишь, полежишь, да и очухаешься…

Эксперт и сам испытывал на этот счет немалые сомнения.

Но сказал уверенно:

— Люди и не на такое способны. Или тебе кого-то третьего искать хочется? И без того «глухарей» вокруг, как на птицеферме. Убийство раскрыто по горячим следам, убийца совершил суицид — и дело в архив.

— Ладно, суицид так суицид, — нехотя согласился капитан. Докурил, загасил окурок о подошву, щелчком отправил в открытую форточку. Уже выходя из кухни, сказал задумчиво:

— Одного не понимаю: зачем он стал ломать пальцы трехдневному трупу?

Петрович ничего не ответил, сочтя вопрос риторическим. Набрал и опорожнил еще один стакан, прошел в комнату неуверенной походкой.