Читаем Тедди полностью

Все эти груды бумаг и книг выглядели немного беспорядочно, небрежно. Об этом тоже вполне могут написать в обличающих статьях, которые окажутся на одной странице с дядей Хэлом и полетом на Луну, если я не получу деньги от Волка и фотографию опубликуют. Или если они узнают о Евгении Ларине – не знаю, кто такие «они» и в каком порядке произойдут эти разоблачения, но все мои страхи усилились, и я могла думать лишь о том, что газетам и бульварной прессе будет о чем поведать миру, и ничего хорошего от них ждать не приходилось.

Возможно, я рассуждала слишком амбициозно – в конце концов, кому какое дело до домохозяйки из Далласа? Но Волк был важной персоной, и хоть мы, Хантли, и не семейство Кеннеди, но люди за нашими делами следили. Я представила ненасытных репортеров, летящих в Техас, чтобы поговорить со всеми, кто меня знал, и выяснить, насколько я на самом деле испорченная. Расспросят ли они девочек из начальной школы, с которыми я плохо обращалась? Возьмут ли интервью у преподавателя, чей предмет я еле сдала? Отыщут ли мужчин, с которыми я общалась до Дэвида, тех, с кем я втайне провела ночь и кого никогда больше не видела, посчитав, что, исчезнув с моих глаз, они уже не вернутся в мою жизнь?

На ум не пришел ни один человек, который мог бы сказать обо мне что-нибудь хорошее. А если такое и скажут, то только «она была очень вежлива» или «она усердно училась», но обязательно в прошедшем времени, потому что все поверят, что я лишь образ с фотографии и больше никто, и неважно, как все есть и было на самом деле. Я уже наблюдала это с Сестрицей, когда ее жизнь пошла под откос. Все родственники вдруг заявили, что всегда знали, что этим все кончится, давно говорили, что она неуправляема, и стали притягивать самые незначительные события, которые якобы были предзнаменованием надвигающегося конца. Ненасытные журналисты узнают и о Сестрице – хоть в свое время дядя Хэл сделал так, чтобы эта история не попала в газеты, – и напишут, что я такая же, как и она: сумасбродная, ненормальная.

– А вот и она, – раздался голос из коридора, и, увидев перед собой Волка, я облегченно вздохнула, несмотря на проблемы, в которые он меня втянул, точнее, которые мы навлекли на себя вместе, потому что знала, что еще немного – и я не буду вынуждена справляться со всем одна. Как бы ни было унизительно просить помощи, я чувствовала, что из всех людей именно Волк сумеет все исправить. В голове забренчала музыка из «Недели на Рио-Гранде», когда он двинулся ко мне, мой ковбой, мой спаситель.

Но потом Волк приобнял меня за талию, и я вывернулась из его хватки, забежав за груду коробок с документами, которые нас теперь разделяли.

– Эй, полегче!

Иногда Волк разговаривал как ковбой. Это была одна из тех черт, на которые Дэвид и другие сотрудники закатывали глаза, но меня это не коробило. Я понимала, почему он так делает, – если бы я играла в кино настоящего героя, то тоже хотела бы быть им и в реальной жизни. В любом случае сейчас я нуждалась в нем, волке из кино, ковбое, священнике, который изгонит моих демонов.

– Что такое? – спросил он.

– Я не могу… – заговорила я и попыталась объяснить: – Понимаешь, вчера…

– Тедди, – перебил Волк. Сделал шаг ближе, обошел коробки и взял обе мои руки в свою. У него были длинные пальцы, кожа сухая и нежная для мужчины. У Дэвида ладони были большими и потными, с толстыми пальцами.

– Все нормально. Никто нас не увидит.

Он приблизился для поцелуя, но я снова отпрянула.

– Дело не в этом. Нам нельзя…

– Нельзя что? Это ничего не значит. Пустяки. Я скоро вернусь в Вашингтон, а ты молода, заведешь детей, и как только все закончится, мы тут же об этом забудем. Почти и не заметим, как все случилось. Так давай же просто получим удовольствие.

Он обхаживал меня, умолял, говорил в своей манере, нежно и тихо, как говорят с беспокойной лошадью. Помню, как подумала, что эта черта понравилась бы дяде Хэлу, не будь они политическими оппонентами.

От того, каким тоном Волк произнес «получим удовольствие», я ощутила покалывание сзади на шее, но остальное – «как только все закончится, мы тут же об этом забудем» – точно было неправдой. Если бы я поддалась ему, то думала бы об этом постоянно, мне было бы страшно и дурно. Осьминог навсегда поселился бы в моей груди; я представила, что мои внутренности – аквариум или, скажем, обломки корабля, ребра облеплены усоногими рачками, разрушающими кость. И даже почувствовала острую боль внутри – возможно, они уже были там, лепились ко мне своими щетинистыми усиками.

– И все равно, – ответила я. – Я верна своему мужу.

Или как минимум до ужаса боюсь того, что случится, если не буду ему верна, подумала я, но вслух не сказала.

Волк фыркнул:

– Дэвиду? Дэвид тебя не заслуживает. Ты должна носить шубы и пить шампанское со знаменитостями и президентами, а не ходить по пятам за этим бюрократишкой.