Стоит ли говорить, что, когда он меня коснулся, мне захотелось упасть в его объятия? Позволить ему закончить то, что он начал прошлым вечером и пытался начать снова только что. Хотелось избавиться от этого желания лезть на стены, этого страха, не покидающего меня с момента, когда я увидела вспышку в саду, – нет, еще раньше, момента, как я увидела того самого Евгения в первый вечер на вилле Таверна. Даже с деньгами в сумке, даже понимая, что вскоре все – или по крайней мере эта конкретная проблема – разрешится, я не могла полностью избавиться от этого чувства.

Если вы когда-нибудь видели паникующую лошадь, то знаете, что, если ее не остановить, она будет бежать, пока не погибнет, наворачивать круги по манежу, пока не выдохнется, закатывая глаза до белков, пуская пену изо рта, отбиваясь от всех. Мне хотелось, чтобы Волк остановил мой неумолимый бег.

Хотелось больше всего на свете, но могу с гордостью сказать, что даже не подалась к нему. Есть еще за что держаться в отношениях с Дэвидом, решила я. Меня еще ждало будущее, и оно могло наступить совсем скоро.

– И не спеши сообщать дядюшке Хэлу, – сказал Волк, убирая руку и поворачиваясь к выходу. – Мы сами прекрасно со всем разберемся.

– Боже мой, – ответила я, от одной мысли об этом – о том, как проблему решал бы дядя Хэл, меня чуть не стошнило. – Нет, ни за что.

Волк вернулся к себе в кабинет, взяв от меня обещание сохранить все между нами – как будто без этого было не обойтись, как будто я и так не сделаю все, что в моих силах, чтобы ни одна живая душа не узнала о фотографии, о Евгении Ларине, обо всем, что я натворила, – и сказал позвонить в воскресенье вечером, как только дело будет сделано. Как только я тайно передам откуп – сложно было не мыслить в подобных формулировках, не представлять себя каким-нибудь Филиппом Марлоу или Перри Мейсоном. Сажусь на хвост подозреваемому, передаю деньги. Грозная и беспощадная.

Вы можете подумать, что после этого мне стало легче, ведь теперь у меня в сумке лежали деньги, однако по-прежнему что угодно могло пойти не так. Нужно было много чего сделать до того, как все разрешится.

И надо признаться, теперь дыру в моей сумочке прожигала не только фотография, но и деньги. Мне нужно было от них избавиться; я не могла перестать о них думать.

Я думала о том, сколько всего можно купить с лишними тысячей шестьюстами долларами. Конечно, я не стала бы их тратить, об этом не шло и речи, но от самой мысли избавиться было сложно. На виа Кондотти был магазинчик, где продавали муранское стекло, и в витрине был выставлен целый симфонический оркестр, изготовленный из тончайших стеклянных элементов. Все музыканты на месте: первая скрипка, валторнист, гобоист. Крошечный дирижер в стеклянном фраке взмахивает палочкой тоньше зубочистки, как волшебник, произносящий заклинание.

Меня ужасно напугало то, что я позволила себе об этом подумать. У меня на руках было решение проблемы, а я размышляла о том, как пустить все по ветру. В конечном счете я не стала покупать маленький оркестр, но, зная, что произошло дальше, можно сказать, что я все равно пустила все по ветру – все до единой возможности исправить свое положение.

<p>17. Трастевере, Тестаччо</p>

Суббота и воскресенье, с 5 на 6 июля 1969 года

Домой из посольства я шла одна, и без Дэвида квартира показалась мне небезопасным местом.

Гостиная выглядела как выстроенные декорации. Комната, которая должна была походить на настоящую, комната, где вот-вот произойдет что-то плохое. Бархатный диван цвета ржавчины, стулья из темного дерева, старинные часы, потрепанный турецкий ковер – ничто из этого мне не принадлежало.

Утром Тереза ушла, не успев раздвинуть в гостиной шторы, сшитые из жуткой потертой синей парчи, которую я никогда бы не купила, так что я подошла к окну и, хоть на улице и было темно, раздвинула их до конца. Хотелось впустить в комнату ночной воздух. Я поставила пластинку, один из старых джазовых альбомов, которые слушал Дэвид.

В коллекции Фонда Хантли не было предметов искусства позднее «позолоченного века», но я посетила ретроспективную выставку работ Эдварда Хоппера в Хьюстоне вскоре после его смерти в шестьдесят седьмом, и даже мне, человеку, не углублявшемуся в это направление живописи, было понятно, что художник писал картины об одиночестве. Одна из них называлась «Ночные окна»: взгляд с ночной улицы на три окна в городской квартире. Всего помещения не было видно, лишь кусочек зеленого ковра и нечто красное – пуфик, наверное, или двухместный диванчик, а еще спину наклонившейся женщины. Что-то происходит в этой квартире, говорит картина, но вы никогда не узнаете, что именно.

Мне не нужно было представлять, как какой-нибудь человек заглядывает в нашу маленькую квартирку, – образ уже стоял у меня перед глазами. Я незнакомец. А в квартире находится одинокая женщина, и что-то должно произойти, что-то должно пойти не так.