Читаем Там темно полностью

На миг глаза стали чуть ли не вдвое больше, и радужки очертились белым, вспыхнули и загасились, взгляд переметнулся к девчонке – эй, тоже слышала, нет?

Отвращение булькнуло в горле, приклеило к месту, не позволило глаз отвести, навязчиво зашептало: увиденного не развидеть, услышанного не забыть. Промеж рёбер, где мягко, бескостно, прорывалось что-то с шипами. Острое, оно сводило на нет любую вязкость.

Девушка хохотнула шутнику в клетчатое плечо, будто это вполне себе реплика в тему.

Яся скривилась, хотела было ответить, но в глаза бросалась мятая ткань, и под ней ещё ткань, и слоистое на слоистом, и ничего не сказала, только дёрнула дверь на себя. Ключ провернула: щёлк. Отодвинулась.

Нечто с шипами тихо таяло, не прорезав ни тело, ни то, что наверчено поверх него. Подумала – ну надо тотчас же отпереть, – и только собралась это сделать, как послышался тихий скрип, и дрогнуло в районе ручки, и Яся услышала ругань в свой адрес, и – одновременно – кого-то нового, третьего, гневного, забирающего с собой. Торопливый топот за дверью.

Яся поворачивает ключ – и никого больше там не видит.

Только сейчас поняла: голос, пнувший ругательством, – женский.

От этого стало обидно.

Смотрит на руку, как будто бы не на свою, как будто бумажная кожа хрустко прорвётся, станут края враз неровные, острые, слои примутся набегать один на другой, как страницы, когда их листаешь, пока и не хочешь и хочешь дойти до последней, пока не дойдёшь до последней – и не придётся закрыть.

Пальцы сводит будто бы судорогой.

Закусывает губу. Поедом ест, по чуть-чуть отсекая нечеловечески острым резцом. Ничего же не произошло, но внутри почему-то всё сжалось.

На табличке всё значится «Буду через 15 минут». Человек за компом старательно гуглит не слишком пристойный запрос.

Ясе не нравится в библиотеке.

И чего он в них находил.

Всё гадала, был ли похожим отец на городского безумца, или сразу тут понимали: этот заезжий, не наш, на его пиджаке запах другой библиотеки, и стены шипели, а сотрудники говорили: «Это старые трубы гудят, их давно пора поменять» – и сами не верили в это.

Воображение Яси, рисовавшее что угодно, вдруг иссякало, стоило ей подумать об отце. Захлопывалось и не пускало. Как будто бы кто-то поставил запрет на любую трансляцию смыслов – перед глазами стояло тупое ничто, как ни напрягайся. Может быть, Яся просто не представляла, что у отца могла быть какая-то жизнь. Ей даже казалось, что он постоянно приходит в одной и той же одежде – будто, шагнув за порог, он растворялся в несуществующем мире. Она не могла вообразить, как он преподаёт: с ней он вечно терялся, забывался и без конца спрашивал, как дела. Каждый раз, слыша этот вопрос, Яся смотрела снисходительно: как, в самом деле, как за две-три минуты изложить сериал, в котором с полсотни сезонов? И отвечала «нормально» на выдохе, словно кто выбил из лёгких все последующие слова.

И когда он не приехал и стало понятно, что возвращения больше не будет, – тогда Яся почувствовала то, чего следовало бы стыдиться.

Она почувствовала, как можно спокойно дышать животом. Даже как-то непривычно было. Даже как-то будто неправильно. Но задышалось легко.

Отец приезжал нечасто, и от раза к разу Яся его забывала.

Чтоб удержать образ в памяти, мама поставила фото: три лица, два улыбавшихся взрослых и недовольный ребенок. Яся пододвигала к рамке блестящую дутую кошку с сонной большой головой, совершенно кошмарную кошку. Статуэтка удачно закрывала отца. Мама заметила эту уловку. Кошку сместила на полку пониже.

Тогда Яся научилась его не замечать. Отец просто выпадал из её реальности, как неподходящий кусочек мозаики. Позже она повторит этот трюк многократно, всегда с неизменным успехом: оп – и нет человека, и взгляд проходит спокойно насквозь.

Яся не сможет узнать: этот фокус любил и отец. Узнала бы – отучилась.

Это было так напряжённо: любой поступивший звонок мог значить – мол, встречайте, скоро буду, ура, все дела. Яся знала: он может приехать в любой момент, и дом сразу же перестанет быть домом. Не отец в гостях, а Яся.

Они жили вдвоём – Яся с мамой, – но заявлялся отец, и Яся как будто переставала быть собой, а становилась метафорой, смыслом, доказательством, что иногда мужья уезжают от жён и заделывают ребёнка где-то на стороне. Яся делалась сразу не Яся, а «смотрите, у этих двоих что-то было, вылепившееся в итоге формой прямо как человек».

Его приезд никогда не был похож на праздник, скорее, на те разы, когда в школу пришёл кто-то важный, и все рассуетились, пооткрывали запасники и рассовывают по уборным ценное жидкое мыло, бумажные полотенца и прочие знаки достатка. И нарядная директриса, и тот важный, который приехал, и первоклашки, которым доверили прочитать стихи на визит, – все знают, что выдохнут лишь когда, наконец, прекратится утомительный карнавал.